Чтение онлайн

Хочу сказать: «Поговори со мной, пожалуйста, и я расскажу тебе историю: жила-была девочка, глупая-преглупая, такая круглая идиотка…».

Но молчу. Потому что дала себе обещание. Потому что я до черта гордая. Потому что я до смерти боюсь снова услышать отказ.

Вадим одни резким, отточенным движением стаскивает через голову свитер. Бросает на подлокотник. Ведет плечами, разминая после не самого удобного лежания на диване.

А я просто… перестаю дышать.

Он стоит передо мной. Топлес. В одних брюках, низко сидящих на бедрах. Вижу все, жадно трогаю взглядом: широкие, мощные плечи, рельефную грудь, покрытую темными, короткими волосками. Узкую полоску, сбегающую вниз, к пряжке ремня. Идеальный, прорисованный каждой мышцей торс, который я прямо сейчас вспоминаю кончиками пальцев. Только в своем воображении, но ощущается так остро, что приходится, как нашкодившей, заводить за спину руки.

Мое тело так отчаянно его помнит. Помнит, каково это — касаться этой горячей, смуглой кожи. Проводить пальцами по твердым, как камень, мышцам. Чувствовать, как под ладонями лупит его сердце, отбивая ритм нашего общего безумия.

Вадим уходит в ванную. А я потерянно скольжу взглядом по комнате, ставшей невыносимо пустой. Пока на спотыкаюсь об его небрежно брошенный на диван свитер.

Нужно держаться, но я не могу.

Медленно, как будто боясь спугнуть наваждение, беру в руки — тяжелый, мягкий, до одури пахнущий. Им.

Втягиваю жадно — носом, ртом, кажется, даже подушечками пальцев. Запах ударяет в голову, как самое сильное вино. Я зарываюсь в него лицом, вдыхаю глубоко, до головокружения. Прижимаю свитер к груди, обнимаю так сильно, как будто это — он сам.

Знаю, что схожу с ума, но мне все равно. Вспоминаю, как носила его футболки и рубашки. Как страшно велики они мне были. Как я тонула в них и в его запахе — прямо как сейчас. И как правильно все это было. Естественно. Словно я наконец нашла свою кожу.

Я так глубоко ныряю в эти воспоминания, что не слышу шагов за спиной.

— Мне нужна эта вещь, малыш.

Его голос — тихий, хриплый — заставляет вздрогнуть и резко крутануться на пятках.

Вадим стоит всего в нескольких шагах от меня.

Волосы у него влажные, растрепанные. По обнаженной груди стекают капельки воды, теряясь в темных волосках. Синий взгляд — прямо на меня, в упор. Без злости. Без насмешки.

А я стою, наверное, с выражением чайки на лице, прижимаю к груди его свитер, как самое дорогое сокровище, и выгляжу как посмешище. Господи, надеюсь, хоть слюна не капает.

Кровь бросается в лицо, чувствую, как горят щеки, уши, шея.

— Прости, — бормочу, протягивая свитер на всей длине руки. — Я… я просто…

Не знаю, что сказать. Чем объяснить этот порыв? Как рассказать про свою голодную тоску?

Вадим не спешит его забирать. Делает шаг ко мне. Потом еще один.

— Если хочешь, — его голос звучит как-то непривычно глухо, — я останусь.

От удивления вздергиваю голову — так, что хрустит шея. Жадно вглядываюсь в его серьезное, уставшее лицо. В синие, сосредоточенные на мне глаза.

Я хочу. Боже, как же я хочу!

Хочу закричать «Да!». Броситься ему на шею, поцеловать, сказать, как сильно его люблю.

Но губы просто склеивает, стоит вспомнить, каким холодным он теперь стал. И что вот сейчас — это всего лишь… жалость, наверное? Или просто часть его программы под названием: «Я выполняю все обязательства».

— Все в порядке, — мотаю головой, как будто слов недостаточно, чтобы подтвердить мои слова. — До свидания, Авдеев.

Он смотрит на меня еще секунду. В глазах мелькает что-то похожее на разочарование. А может, мне только кажется.

Кивает, одевается.

— Спокойной ночи, Кристина.

Уходит. Слышу на прощанье тихий щелчок замков на входной двери.

И только тогда позволяю себе вздохнуть — и разреветься в крик.

Всю следующую неделю я живу с призраком того вечера.

Прокручиваю его в голове снова и снова, как заевшую пластинку. Как сладость, которая не может приесться. А еще, потому что тогда между нами была оглушительная, невыносимая близость — и не было ни адвокатов, ни договоров, ни… пропасти.

Но когда образ Вадима в моей голове превращается в навязчивую идею, я беру себя в руки и начинаю гнать эти мысли. Запихиваю их в самый дальний, самый темный ящик своего сознания. Потому что они опасны, как коррозия, которая медленно, но верно, разрушает мою хрупкую, едва выстроенную железную стену.

До родов остается всего шесть недель. Эта цифра одновременно и пугает, и дает странное, почти болезненное чувство облегчения. Скоро все изменится. Скоро я увижу моего маленького сына. И тогда, возможно, у меня просто не останется времени на то, чтобы думать о его отце. Я очень, изо всех сил, хочу в это верить. Лори рассказывала, что в первые недели после родов, вообще не понимала, на какой планете находится, и что те дни пролетели как в тумане. Мне кажется, что, если я прочувствую хотя бы половину — этого будет достаточно, чтобы избавиться от наваждения по имени «Мое Грёбаное Величество — топлес».

Я сижу в гончарной студии, и пальцы сами, почти без моего участия, мнут прохладный, податливый кусок глины. В этом тихом, пахнущем влажной землей пространстве, я чувствую себя… собой. Не «инкубатором». Не «Барби». И даже не «Тарановой». А просто Крис. Смотрю на свои руки, перепачканные глиной. На то, как под пальцами рождается форма. Уже несколько дней в моей голове существует одна смелая и очень-очень странная мысль — сделать что-то бОльшее и настоящее для своего сына. Не тарелку и не чашку. Что-то, на что он будет смотреть — и, возможно, смеяться, потому что это будет нелепо, но от его сумасшедшей мамочки.

Раньше мне успешно удавалось гнать эту странную идею, потому что у нее даже не было определенной формы, над которой хотя бы имело смысл размышлять всерьез. Но сегодня все иначе. У меня даже щеки горят от потребности приложить к этому усилия. И с каждой минутой промедления терпеть становится все сложнее. Я мысленно ругаю себя, называю идиоткой, потому что даже не знаю, чего конкретно хочу, но в конце концов, поскорее заканчиваю работу (сегодня впервые — до конца занятия), собираю вещи и еду домой.

В квартире долго хожу по комнатам, разглядываю стены так, будто вижу впервые. Сегодня почему-то не больно смотреть по сторонам. Наверное, я прижилась или просто смирилась, но у меня ведь здесь и правда красиво — много света, роскошный вид, куча свободного пространства. Неуютно, но, возможно, если со временем я себя пересилю и начну добавлять в интерьер какие-то детали…

Сейчас я смотрю на свою «золотую клетку» не как на тюрьму, а как на… холст.

Заглядываю в детскую. Здесь все идеально. Светло. Безупречно. Коляска, которую привез Вадим, стоит в углу, как арт-объект. Кроватка из светлого дерева, комод, пеленальный столик. Все самое лучшее, дорогое и безопасное. Но на выкрашенных в нежно-голубой, правильный и убаюкивающий цвет стенах, уже появились маленькие детали — забавный календарь для заметок обо всем из жизни малыша, подвесной коврик со специальными маленькими тактильными выпуклостями, чтобы мой сын трогал его своими крохотными ручками, пока мы будем гулять на ручках. На полках уже полно детских вещичек, на столике в милых смешных баночках — все необходимые ему детские средства гигиены.