Чтение онлайн

Европейцы могли и не знать об этих статусных играх. Еще совсем зеленые новички в искусстве владения фарфором, они беспокоились лишь о том, как бы заполучить его в свои руки. У них тоже были свои правила, но европейская культурная территория владения предметами роскоши, по крайней мере, в части керамики, была не так сильно заминирована. Драгоценные изделия из фарфора, извлеченные из трюма «Флиссингена» и выставленные на аукцион на складах VOC в 1613 году, пользовались огромным спросом, независимо от их стиля или даже качества. Их культурная ценность заключалась разве только в том, что это были раритеты, эксклюзивные и дорогие. Не имея опыта обращения с фарфором, европейцы могли позволить новым приобретениям мигрировать в любые ниши на усмотрение покупателей. Китайские блюда начали появляться на столах во время трапезы, поскольку фарфор удивительно легко мылся и не сохранял вкуса вчерашней еды к сегодняшнему ужину. Блюда также выставлялись на видное место как дорогостоящие диковинки с дальнего конца земного шара. Ими украшали столы, витрины, каминные полки, даже притолоки. На картинах середины и конца XVII века, изображающих голландские интерьеры, особое внимание уделялось дверным рамам, и можно увидеть блюда или вазы, примостившиеся над притолокой. Бессмысленно было ограничивать расположение изящных ваз низкими столиками в японском стиле, поскольку европейцы понятия не имели, что это такое. Они ставили вазы везде, где им нравилось.

Однако все эти вещи много значили для Вэнь Чжэньхэна. В его мире сложных статусных различий превосходство утонченности над пошлостью грозило исчезнуть всякий раз, когда богатые невежды утверждали свою власть над теми, кто имел только хорошее образование. Богатство не защищало от вульгарности. Напротив, в эпоху коммерции, в которой оказался Вэнь, росло число нуворишей, которые стремились жить напоказ, не научившись жить достойно, богатство скорее порождало вульгарность, чем помогало кому-то избавиться от нее с помощью денег. Неучи ели с золотых и серебряных тарелок, нисколько не осознавая, что показывают свою неотесанность. Они промывали кисти для каллиграфии в недавно обожженных фарфоровых чашках, хотя на самом деле для таких целей служили нефрит или бронза — Вэнь разрешал использовать фарфоровый сосуд для воды, произведенный только до 1435 года. Да уж, правила были жесткие. Они наделяли культурного человека знаниями, которые новоиспеченные богачи не могли даже надеяться приобрести — разве что, как ни иронично это звучит, купив экземпляр «Трактата о ненужных вещах». В войне за статус новички всегда проигрывали, поскольку правила были писаны до них. С другой стороны, они могли хотя бы поучаствовать в игре. В конце концов, у бедных не было и такого шанса.

Если бы Вэнь Чжэньхэн отправился к причалам вдоль Великого канала, который проходил через его город, и увидел груз керамики, отправляемый голландцам, он бы высмеял то, что обнаружил. В основном это был краакский фарфор, изготовленный на экспорт. На взгляд Вэня, краакский фарфор слишком толстый и вульгарно расписан, а мотивы рисунков лишены всякой изысканности. Это просто хлам, который можно было сбагрить иностранцам, не знавшим ничего лучшего. Благородному человеку из Сучжоу и в голову не пришло бы подавать угощение в небрежно расписанных мисках с клеймом «изделие высокого качества» на дне (так помечали многие экспортные товары); подавать цукаты в вазах на ножке, облитых пористой молочной глазурью, маркированных поддельными датами XV века; или разливать прекрасный чай в чашки, изготовленные лишь годом ранее. Полный снобизма путеводитель по Пекину 1635 года допускает, что гончары Цзиндэчжэня еще способны время от времени создавать «изысканные предметы», за которые владельцу было бы не стыдно, но отмечает, что истинному ценителю лучше держаться подальше от любых современных образцов. Когда есть сомнения, старый фарфор — безошибочный выбор.

Если по китайским стандартам европейцы плохо разбирались в том, что выгружалось с кораблей VOC, сами себя они считали отличными ценителями. Да и с чем они могли сравнить китайский фарфор, кроме как с грубыми и непрочными глиняными тарелками и кувшинами, которые производили итальянские и фламандские гончары? Китайские изделия превосходили их в тонкости, долговечности, по стилю, цвету и практически по всем другим качествам керамики. Воспроизвести их было не под силу ни одному европейскому умельцу, вот почему, как только судно VOC прибывало в Голландию, люди съезжались отовсюду, чтобы купить эти изделия.

В начале XVII века, когда фарфор впервые попал в Северную Европу, цены на него были довольно высоки и недоступны для большинства. В 1604 году шут Помпей в шекспировской пьесе «Мера за меру» потчует Эскала и Анджело байками о последней беременности его хозяйки, госпожи Переспелы, и говорит, что та просила вареного чернослива. «А у нас во всем доме нашлись только две черносливины, и лежали они на тарелке: такая тарелка за три пенса — верно, ваша милость, видали такие тарелки; конечно, это не китайский фарфор, но тарелка хоть куда!» Госпожа Переспела достаточно преуспела в качестве сводницы, чтобы позволить себе хорошую посуду, но не китайский фарфор. Это стало бы возможным разве что спустя десятилетие, когда китайский фарфор наводнил европейский рынок и цены поползли вниз. Как заметил автор истории Амстердама ровно десятью годами позже, «обилие фарфора растет с каждым днем», так что китайская посуда «становится практически домашней утварью и у простых людей». К 1640 году англичанин, посетивший Амстердам, мог засвидетельствовать, что в «любом обычном доме» есть много китайского фарфора.

Бесперебойные поставки фарфора были напрямую связаны, по выражению амстердамского автора, с «этими навигациями», которые меняли материальную жизнь европейцев кардинально и на удивление стремительно. Неслучайно в 1631 году изгнанник Рене Декарт назвал Амстердам «перечнем возможного». Английский путешественник Джон Ивлин был столь же впечатлен Амстердамом, когда посетил этот город спустя десятилетие. Он восхищался «бесчисленными скоплениями кораблей и суденышек, которые постоянно курсируют перед этим городом, и он, несомненно, являет собой самое оживленное сборище смертных на всей Земле и самое пристрастное к коммерции». Амстердам, при всей своей привлекательности, не был уникальным среди городских центров Европы. Когда три года спустя Ивлин посетил Париж, он был потрясен «всеми мыслимыми и немыслимыми диковинками, натуральными или искусственными, индийскими или европейскими, для роскоши или использования, которые можно приобрести за деньги». На рынке вдоль Сены его особенно поразил магазин под названием «Ноев ковчег», где он нашел замечательный ассортимент «шкафов, морских раковин, слоновой кости, порцелана, сушеной рыбы, редких насекомых и птиц, картин и тысяч экзотических безделушек». Порцелан — как тогда называли фарфор — был в числе диковинок, которые можно было уже запросто купить.

Взрывной рост рынка, открывшегося для восточных мануфактур, вскоре начал сказываться на характере их производства. Китайские гончары всегда осознавали важность придания своим изделиям формы в соответствии со вкусами иностранных покупателей. Они придавали вазе форму тыквы, чтобы она выглядела как турецкая фляга, или делали разделители на тарелках, как того требуют японские привычки в еде. По мере роста европейского спроса китайские торговцы фарфором в портах Юго-Восточной Азии узнавали, что нравится европейцам, затем передавали эти знания своим поставщикам на материке, чтобы те соответствующим образом изменили вид выпускаемой продукции. Когда речь шла о поставках на внешний рынок, гончары Цзиндэчжэня уже не заботились о стандартах вкуса Вэнь Чжэньхэна. Они хотели знать, что будет лучше продаваться, и были готовы поменять ассортимент к следующему сезону, чтобы приспособиться к европейскому вкусу. Скажем, когда в 1620-х годах в Северной Европе возник ажиотажный спрос на турецкие тюльпаны, гончары Цзиндэчжэня стали расписывать ими свою посуду. Никогда не видевшие настоящего тюльпана, художники по фарфору создавали цветы, в которых почти невозможно узнать тюльпаны, но это не имело значения. Главное, что они молниеносно реагировали на запросы рынка. Когда в 1637 году рынок тюльпанов, как известно, рухнул, VOC поспешила отменить все заказы на блюда, расписанные тюльпанами, опасаясь остаться с нераспроданными запасами.

Среди наиболее ярких гибридов, появившихся в гончарных мастерских Цзиндэчжэня для удовлетворения европейских вкусов, — большая суповая чаша, которую голландцы называли клапмутс. Своей формой она напоминала дешевые войлочные шляпы, которые носили низшие классы в Голландии, отсюда и название. Судя по большому количеству клапмутсов в трюме «Белого льва», это был популярный товар, и название, хотя и указывало на что-то незамысловатое, прижилось.

Китайцы не пользовались такой посудой. Проблема, собственно, в супе. В отличие от европейского супа, китайский суп больше похож на бульон, чем на рагу; это напиток, а не основное блюдо. Этикет позволяет поднести чашу к губам, чтобы выпить его. Вот почему китайские суповые миски имеют крутые вертикальные стенки: так удобнее пить из чаши, наполненной до краев. Европейский этикет запрещает поднимать миску, отсюда и необходимость в большой ложке, специально предназначенной для супа. Но попробуйте опустить европейскую ложку в китайскую суповую миску, и та перевернется: стенки слишком высокие, а центр тяжести находится недостаточно низко, чтобы уравновесить тяжесть длинной ручки. Отсюда и приплюснутая форма клапмутса с широким ободком, на который европеец мог без опаски положить ложку.

Китайские потребители не проявляли особого интереса к экспортной посуде, производимой для европейцев. Если такое странное изделие и распространялось в Китае, то исключительно как диковинка. Несколько предметов из краака, обнаруженных в двух китайских могилах начала XVII века, вероятно, попали к владельцам именно по этой причине. Одна сервировочная тарелка, оформленная в европейском стиле, была найдена в могиле принца династии Мин, умершего в 1603 году, а две пары блюд в стиле клапмутс были погребены вместе с провинциальным чиновником. Оба места захоронения находятся в провинции Цзянси, где находился центр производства фарфора Цзиндэчжэнь, что помогает объяснить, как эти люди заполучили такие изделия. Зачем им понадобились диковинки, мы можем только догадываться. Возможно, они рассматривали стиль краака как чужеземную экзотику, которая случайно оказалась на местном рынке. Интригующее сближение: высшие классы на противоположных концах евразийского континента приобретали краакский фарфор. Китайцы — потому что считали, что он воплощает экзотический западный стиль, а европейцам он казался типично китайским.

Как только в 1610-х годах корабли VOC начали регулярно доставлять грузы с керамикой, китайская посуда стала не просто украшать столы, заполнять буфеты и располагаться на шкафах: она появилась на полотнах голландских живописцев. Самая ранняя голландская картина, на которой изображена китайская тарелка, работы Питера Исаакса, была написана в 1599 году, за несколько лет до первых крупных аукционов трофейных португальских грузов, сделавших эти предметы доступными голландским покупателям. Первая картина, на которой появляется суповая чаша клапмутс, — это натюрморт кисти Николаса Гиллиса, написанный в 1611 году [21] . I il l'iiu небрежно разложил на столе фрукты, орехи, кувшины и миски. Для нас это похоже на любой другой голландский натюрморт, но зритель того времени наверняка обратил внимание на китайский фарфор, который был по карману только самым богатым, а большинство голландцев ничего подобного не видели в реальной жизни, не говоря уже о том, чтобы владеть такими вещами. Гиллис не мог позволить себе владеть фарфоровыми изделиями, которые запечатлел на холсте. Пройдет еще два года, прежде чем груз карраки Sao Tiago прибудет в Амстердам, и еще десять лет, прежде чем цены на китайскую посуду станут доступны обычным покупателям. Поэтому вполне вероятно, что художник изобразил фарфор по заказу владельца: тогда это не просто натюрморт, а портрет ценной коллекции.

К середине XVII века голландский дом представлял собой настоящую кладовую фарфора. Искусство следовало за жизнью, и художники помещали китайскую посуду в интерьерные сцены, чтобы придать им изысканности и реализма. В Делфте китайский фарфор стал доступен еще до рождения Вермеера. Флагман Делфтской палаты VOC, Wapen van Delft («Герб Делфта»), дважды ходил по маршруту в Азию, возвращаясь в 1627 и 1629 годах с общим грузом в 15 тысяч фарфоровых изделий, часть которых досталась местным покупателям. Самая большая личная коллекция в городе принадлежала Никласу Вербургу, директору Делфтской палаты. Вербург мог позволить себе любой товар, какой его корабли доставляли в Роттердам, а оттуда — баржами в Делфт, так что к концу своей жизни в 1670 году он был самым богатым гражданином города.