Чтение онлайн

Успешное проникновение опиума в культуру Китая иллюстрирует стихотворение, в котором используются все стандартные даосские тропы табачной поэзии для одомашнивания наркотика. Стихотворение опубликовано в небольшой брошюре под названием «Сборник соболезнований», предлагающей поэтические выражения скорби в связи со смертью друга. Каждое послание составлено в соответствии с конкретным случаем. Стихи в последнем разделе объединены причиной смерти. Стих, связанный со смертью от передозировки опиумом, показывает, насколько глубоко вкус к наркотику укоренился в культуре, которая его приняла:

Романтика опиума давно исчезла. Между тем долгая эра глобального табакокурения стремительно приближается к концу. Но следует помнить, что мы отвернулись от курения совсем недавно. Тогда, в 1924 году, табак не считали чем-то достойным осуждения, и уж тем более никто не думал от него отказываться.

Немецкий эрудит Бертольд Лауфер в том же году опубликовал свой памфлет об истории табака в Азии, завершив его восхвалением курения. «Из всех даров природы табак остается самым мощным социальным фактором, самым эффективным миротворцем и величайшим благодетелем человечества. Он породнил весь мир и объединил его общей связью. Из всех предметов роскоши он самый демократичный и самый универсальный; он внес значительный вклад в демократизацию мира. Само слово проникло в языки всех народов земного шара, и его понимают везде». Хотя сегодня курильщиков все еще сотни миллионов по всему миру, мы больше не разделяем бравурного оптимизма таких заявлений. Удовольствие и здоровье теперь идут в разных направлениях.

Однако по мере того как в XVII веке росло мировое сообщество курильщиков, они не стеснялись выражать свой восторг по поводу того, что открыли для себя прелести табака, забывая упомянуть о расплате за это удовольствие. Одним из самых ярких и неожиданных проявлений восторга стал табачный балет, исполненный жителями итальянского Турина в 1650 году. Первый акт балета открывает труппа горожан, одетых в местные костюмы, они танцуют и поют хвалу Богу за то, что он даровал человечеству такую чудесную траву. Возможно, драматург почерпнул идею для этой сцены из иллюстраций индейских обычаев в книгах об Америке, популярных у европейских читателей. Экзотические публичные демонстрации обычаем коренных американцев сами по себе были в моде, особенно если находились настоящие туземцы для их исполнения. Йохан Мауриц, сколотивший состояние на плантациях в Бразилии и пустивший его на строительство роскошной резиденции в Гааге, где ныне находится музей Маурицхёйс, включил в церемонию открытия дворца танец Одиннадцати бразильских индейцев на мощеной площади перед зданием. Во втором акте табачного балета появляется еще одна труппа горожан. Они одеты в костюмы разных народов мира. Конечно, для пантомимы требовалось, чтобы кто-то был в китайском костюме. На тарелке ван Мертена изображен курящий китаец, так что наверняка хоть один из них был и в туринском балете. В заключительной сцене представители мировых культур дружно направляются в Школу курения, где садятся в кружок и умоляют первую труппу рассказать им обо всех достоинствах табака.

Восемь лет минуло с тех пор, как Ян Вермеер написал картины «Офицер и смеющаяся девушка» и «Девушка, читающая письмо у открытого окна». Его жена, Катарина Болнес, провела эти годы по большей части беременная, и, если я прав, рассматривая модель на этих картинах, она, похоже, снова была в положении, когда муж привел ее в студию позировать для картины «Женщина, держащая весы» (илл. 6). Катарина выглядит старше. Теперь, когда ей чуть за тридцать, она больше не похожа на девчонку ни осанкой, ни манерами, она уже хозяйка своих эмоций. Тогда Катарина была поглощена радостями юности; теперь она спокойно, без видимых усилий сосредоточена на стоящей перед ней задаче. Вермеер затемнил студию, чтобы приглушить оживление ранних версий этой комнаты, закрыв нижние ставни и блокировав большую часть света шторой поверх окна. Катарина держит весы. Ее рука расположена строго в точке схода картины, но в центре нашего внимания находится лицо женщины. Безмятежное как маска, своей тихой сосредоточенностью оно притягивает взгляд. Наши глаза могут метнуться к ниткам светящегося жемчуга и поблескивающей золотой цепочке, небрежно перекинутой через край шкатулки с украшениями, но неизбежно ж» зарекаются к ней.

Единственный намек на движение — картина Страшного суда во фламандском стиле, которая висит на стене позади Катарины. Голова и верхняя часть фигуры женщины изображены на фоне апокалиптического видения — Христос с воздетыми руками призывает мертвых выйти из могил и предстать перед его судом. Небесный трон сиял прямо над головой женщины, и смертные по обе стороны от нее смотрят на небеса и молят о спасении. Вопреки оживлению и бурному движению этой картины Катарина кажется такой же спокойной и невозмутимой, как гладкий участок беленой стены рядом с пышно оформленным холстом. Картина внутри картины предназначена для того, чтобы подвести зрителя к теме моральной осознанности. Честные люди должны тщательно взвешивать свое поведение, как Христос взвесит добро и зло на Страшном суде. Возможно, Вермеер даже хотел, чтобы мы, разглядывая нежную фигуру Катарины, подумали о Деве Марии, которая ходатайствует за бедных грешников, чтобы они тоже могли попасть на небеса.

Аллегория суда очевидна. Но давайте отвлечемся от иконографии картины и направим свое внимание на то, чем на самом деле занята земная женщина перед нами. Она держит в руке весы, собираясь что-то взвесить, но что именно? Эта картина когда-то была известна как «Женщина, взвешивающая жемчуг», но такое название явно не подходит. На столе одна или две нитки жемчуга, но они небрежно отложены в сторону; ни одна отдельная жемчужина не ожидает взвешивания.

Из того, что разложено на столе, женщина могла бы положить на весы только монеты, которые мы видим на краю стола слева от нее: четыре маленькие золотые монеты и одну большую серебряную. Женщина, изображенная на картине, собирается взвешивать деньги? Зрители XVII века догадались бы быстрее нас, поскольку в те времена это была обычная тема для голландских живописцев. Вполне возможно, что Вермеер позаимствовал сюжет и даже композицию у менее удачной картины своего коллеги-художника из Делфта Питера де Хоха.

Когда в 1696 году картина Вермеера была выставлена на аукционе коллекции его зятя, она называлась «Женщина, взвешивающая золото». Это название из каталога приближает нас к теме, поскольку Gelt — старонемецкое слово, означающее «деньги». Сегодня мы вкладываем несколько иной смысл во взвешивание монет, но в XVII веке эта практика была неотъемлемой частью торговых операций. Серебряные и золотые монеты того времени были более мягкими, в процессе использования металл постепенно стирался, соответственно, уменьшался и вес серебра или золота, содержащегося в каждой монете. Поэтому бдительной хозяйке приходилось взвешивать монеты, чтобы узнать их реальную ценность. Проблемы бы не было, если бы существовала стандартная валюта, но ее еще предстояло создать. В Соединённых провинциях существовала расчетная единица — гульден, но в 1660-х годах, когда Вермеер работал над своей картиной, гульденов в обращении фактически не было, только серебряные дукаты (каждый весил 24,37 грамма). Гульден (весом 19,144 грамма чистого серебра) был выпущен в середине XVI века, но впоследствии его вытеснили другие монеты, испанские и голландские. К счастью для растущей экономики, замещение одного типа монет другим не мешало основному назначению денег — измерению относительной ценности вещей. Реальной константой в этих расчетах оставалась цена драгоценного металла в монете, а не ее номинальная стоимость. Тем не менее ни одно европейское государство не позволяло своим торговцам устанавливать цены по весу в не-отчеканенном серебре, как это в то время практиковалось в Китае. В Голландской республике каждый товар имел цену в гульденах, даже когда гульденов в обращении не было, и подлежал оплате монетой. В 1681 году провинциальное правительство региона Делфт решило возродить гульден (установив его ценность на уровне 9,61 грамма чистого серебра). Гораздо более крупный серебряный дукат по-прежнему использовался в других регионах Нидерландов еще в течение десятилетия, пока наконец вся Республика не перешла на гульдены.

Серебряную монету на столе Катарины не разглядеть настолько подробно, чтобы ее опознать. Предполагаемое время создания картины (1664 год) говорит в пользу того, что это дукат, а не гульден. Мы можем подтвердить это благодаря единственной видимой характеристике — размеру.

Он намного больше, чем золотые монеты рядом с ним. В отличие от серебряных монет, которые чеканились разного веса и номинала, большинство золотых монет, обращавшихся в Соединённых провинциях, были одного типа — золотой дукат (весом 3,466 грамма). Золотой дукат стоил примерно два серебряных дуката. Учитывая приблизительное соотношение между серебром и золотом как 12:1, он должен был весить около шестой части серебряного дуката. Примерно такова разница в размерах серебряных и золотых монет, выложенных на углу стола, и это косвенное доказательство того, что серебряная монета Катарины — дукат.

Небольшой экскурс в голландскую систему денежного обращения не уводит нас в сторону от темы праведности, которой пропитана картина. Как женщина взвешивает свои монеты, так она оценивает и собственное поведение сквозь призму божественного суда, ожидающего ее после воскрешения. Стоит отметить, что некоторые художники использовали образ женщины, взвешивающей монеты, чтобы осудить не только грех мирской суеты, но и одержимость современников серебром. Но смысл картины не в этом.

Вермеер не призывает нас осуждать Катарину. Он купает ее в свете, и она предстает олицетворением доверия и совести.

Катарина распоряжается семейными деньгами, но ее бережливость столь же похвальна и полезна, как и плодовитость, о чем свидетельствует беременность. Созданный Вермеером образ соответствует новой этике накопления в Голландии XVII века. Капиталистическая экономика находилась в стадии становления, и зарабатывание денег честным трудом считалось добродетелью. Во всяком случае, именно в это теперь верил голландский средний класс. Даже Христос на этой картине как будто благословляет бухгалтерию Катарины.