Чтение онлайн

Испанцы запретили китайцам строить дома из камня. Они решили, что этот материал слишком хорош для таких людей, вот почему переполненный Париан то и дело сгорал дотла. Но его с такой же завидной регулярностью отстраивали заново, всякий раз по более грандиозному плану, так что к 1637 году испанский гость Париана мог выразить свое восхищение «образцовым порядком, в котором они живут». Гетто при каждой перестройке меняло свое местоположение, но всегда держалось ближе к стенам Манилы — «в пределах досягаемости артиллерии», как с удовольствием доложил королю доминиканский священник в 1666 году. В 1594 году доминиканцам была поставлена задача обратить китайцев в христианство, и в пределах китайского анклава они построили церковь Трех королей. Им разрешили строить из камня, и получалось так, что всякий раз, когда Париан горел, церковь неизменно «спасалась от этого Содомского пожара», как выразился один священник, когда Париан был охвачен пламенем в 1628 году. Святой отец заявил, что пожар «был карой Небес за столь ужасные грехи, которыми эти китайцы-язычники навлекают на себя гнев Божий». Немногие китайцы обратились в христианство, поскольку это означало необходимость стричь волосы на европейский манер и носить бобровую шляпу. Большинство не были готовы так глубоко погрузиться в испанскую культуру. Среди новообращенных выбирали старосту Париана. Однако после пожара 1628 года губернатор Манилы заменил китайского старосту испанским чиновником, который назывался protector de lossangleyes — защитник сангли, филиппинских китайцев.

Население Париана выросло, по официальным данным, до 20 тысяч, хотя фактическое число китайцев в Маниле и ее окрестностях, возможно, было минимум вдвое выше. Без них испанцам не удалось бы построить свою колонию. В конце концов, торговцы, которые возили экспортные товары из Китая, составляли меньшинство; остальные китайцы как раз и обеспечивали испанцам привычный образ жизни. Это были торговцы зерном и овощеводы, портные и шляпники, пекари и бакалейщики, кондитеры и аптекари, плотники и ювелиры. Они поставляли бумагу, на которой писали испанцы, ловили рыбу, которую те ели на ужин, и перевозили их покупки. Без них испанцы не смогли бы жить, как подобает офицерам, священникам и благородным людям. Китайских трудяг называли сангли — это искаженный испанский аналог китайского названия, хотя до сих пор не выяснено, какого именно. Стандартная этимология выводит сангли ovshengli, «извлекающие прибыль», но существуют также варианты shanglu, «бродячие торговцы», или changlai, «приезжающие регулярно» — собственно, что и делали китайцы к немалой выгоде испанского сообщества. «Факт остается фактом, — признал губернатор Антонио де Морга в 1609 году, — без этих сангли город не может существовать и содержать себя, потому что они мастера на все руки и хорошие работники, которые трудятся за умеренную плату».

Для бедных китайцев из Фуцзяни Манила была Золотой горой (такое название по схожим причинам давали городам на западном побережье Северной Америки в XIX веке; его также можно перенести как Денежная гора). Они бесстрашно выходили в море, чтобы заполучить хотя бы толику этого богатства. Их смелость произвела впечатление на китайского чиновника береговой службы Чжоу Циюаня, который вел записи в 1617 году. «Эти убогие торговцы смотрят на огромные волны под открытым небом так, будто невозмутимо стоят на вершине высокого холма; разглядывают топографию незнакомых мест так, словно прогуливаются возле собственных домов; и относятся к иностранным вождям и военным свысока, будто перед ними мелкие чиновники, — замечает он с благоговейным трепетом. — Они чувствуют себя вольно на океанских волнах и обращаются со своими лодками так, как если бы те были полями», — именно с полей и поступало богатство. Впрочем, Чжоу добавляет, что эти люди склонны силой отвечать на любую попытку вмешаться в торговлю и совершенно безразличны к законам и судам, которые стремятся их ограничить или наказать, но в целом он был настолько потрясен их мужеством мореходов и искателей удачи, что не мог сдержать своего восхищения. «Эти гребцы на плоскодонках — настоящие морские леопарды бурлящего океана».

Весной 1603 года чиновник императорского двора, сборщик морских таможенных пошлин в Фуцзяни, алчный евнух Гао Цай, решил проверить слухи о золотой горе Манилы и отправил туда делегацию для расследования. Это был беспрецедентный шаг, поскольку китайское законодательство запрещало должностным лицам пересекать границу или отправлять делегации за пределы страны без специального разрешения. Гао мог позволить себе игнорировать такие правила. Он был личным назначенцем императора, и ему было поручено собрать как можно больше серебра для личного кошелька своего патрона (десять лет спустя Чжоу Циюань и другие региональные чиновники все-таки добились отзыва Гао за коррупцию, когда дело дошло до уличных беспорядков).

Визит делегации удивил и встревожил испанских колонистов. Одни опасались, что история с проверкой слухов — прикрытие, а на самом деле китайцы прибыли для разведки перед военным вторжением. Другие высмеивали эту идею, считая, что Китай не стремится к созданию колониальной империи в испанском стиле. Испанский губернатор, сторонник этой точки зрения, полагал, что такая версия вброшена интриганами, которые надеялись «нарушить мирную жизнь и что-то захватить» у китайцев, живущих в Париане. Губернатор официально приветствовал делегацию, но оставался настороже, чувствуя неладное.

Когда в больнице для неевропейцев вспыхнул пожар и китайцы вызвались войти в город, чтобы бороться с огнем, нервный губернатор отказал им, и пламя не удалось потушить. Китайцы были оскорблены недоверием испанцев; они с подозрением отнеслись и к тому, что губернатор позволил больнице сгореть дотла. Испанский архиепископ, который недавно прибыл в Манилу и еще не успел прочувствовать всю щепетильность ситуации, усугубил положение, выступив летом с несвоевременной проповедью, в которой китайцы обвинялись в содомии и колдовстве. Осенью напряженность между сторонами переросла в насилие. Двадцать тысяч китайцев, плохо вооруженных и не готовых к нападению, были зверски убиты разъяренными испанскими и местными солдатами. Провинциальный чиновник в Фуцзяни подал протест, но ему ответили, что испанцы сохраняют за собой право подавлять восстания, а «ему следует подумать, что он станет делать, если нечто подобное произойдет в Китае». Правительство династии Мин замяло дело на том основании, что инцидент произошел за пределами его юрисдикции и погибшие китайцы фактически отказались от своего статуса подданных императора, поскольку больше не проживали в границах империи. Торговля возобновилась уже в следующем сезоне, однако память о тех кровавых событиях омрачала отношения между двумя сторонами до конца столетия.

Резня 1603 года удержала китайское правительство от того, чтобы слишком широко открывать двери для торговли с внешним миром, но не стала сдерживающим фактором для китайцев, устремлявшихся в Манилу в еще больших количествах. Согласно отчету военного министра Китая, представленному императору в 1630 году, 100 тысяч фуцзяньцев каждую весну отправлялись в море, куда их гнала именно бедность, — он отметил это как аргумент против закрытия границы, чтобы эти 100 тысяч не прибегли к другим, менее благопристойным способам заработка. К 1636 году, по словам агента испанской короны, китайцев и японцев, проживающих в Маниле и ее окрестностях, насчитывалось 30 тысяч.

Манила имела огромное значение для всех, кто там торговал. Это была точка коммерческого контакта между экономиками Европы и Китая XVII века, и как только серебро потекло рекой, даже резня не смогла разорвать этот контакт. Каждая сторона предлагала то, что другая хотела купить и могла себе позволить, а взамен приобретала то, в чем сама нуждалась. Каждую весну один большой испанский корабль — на Филиппинах его называли манильским галеоном, в Мексике — китайским — пересекал Тихий океан из Мексики, нагруженный серебром. И каждую весну из Китая прибывало 30–40 джонок, набитых «шелками, хлопком, фарфоровой посудой, порохом, серой, железом, сталью, ртутью, медью, мукой, грецкими орехами, каштанами, печеньем, финиками, всевозможными тканями, письменными столами и другими диковинками» [31] .Торговля вовлекала многих китайцев в свою орбиту. Как отмечает Чжоу Циюань, «купцы садятся на корабли и отправляются торговать, кто на запад, кто на восток». Западный маршрут проходил вдоль береговой линии от Фуцзяни до Вьетнама, а восточный тянулся до Тайваня, а затем на юг до Филиппин. «Груз, который они перевозят, ценен и замечателен, удивительные предметы не поддаются описанию, и нет никаких сомнений в том, что прибыли в золоте и серебре исчисляются сотнями тысяч».

Риски для испанцев были высоки. Манильскому галеону приходилось два или три месяца идти в Тихом океане, чтобы добраться до Филиппин, а затем ему предстояло еще более долгое возвращение. Он должен был отправиться в Акапулько до наступления июля, чтобы тайфуны не застигли его в коварных проливах Филиппинских островов. Так что торговля была неустойчивым предприятием. Потеря одной китайской джонки оказывала незначительное влияние на товарообмен, поскольку грузы доставляли десятки лодок, а вот крушение одного испанского галеона перечеркивало весь торговый сезон, что приводило к серьезным убыткам для обеих сторон. Это случалось достаточно часто и не могло не вызывать серьезную озабоченность. С начала торговли и до 1815 года 15 галеонов было потеряно по пути из Акапулько. 25 кораблей затонули во время еще более опасного обратного рейса.

Итальянский путешественник XVII века Франческо Карери описывал ужасы плавания на восток «почти через половину земного шара». Галеону приходилось сражаться «со свирепыми бурями, которые случаются там одна за другой». Если корабль не губили штормы, появлялись «коварные болезни, которые захватывают людей на семь, а то и восемь месяцев, посреди моря, иногда вблизи линии [экватора], иногда в холодном, иногда в умеренном, а иногда в жарком климате, чего достаточно, чтобы погубить человека из стали, а уж тем более из плоти и крови, когда он питается чем попало». Некачественная пища могла вызвать цингу — испанцы называли ее «голландской болезнью», — если и пища не заканчивалась, угрожая команде голодной смертью. Экипажи двух галеонов в 1630-х годах решили проблему голода, выбросив за борт 105 человек, чтобы остальные могли выжить. Леденящая душу история связана с кораблем «Сан-Хосе», который обнаружили в 1657 году, спустя более чем год после его выхода в море, дрейфующим к югу от побережья ниже Акапулько. Его палубы были усеяны телами моряков, умерших от голода и обезвоживания, а трюмы — набиты шелками.

За гору ценных товаров, которые манильские галеоны доставляли обратно в Мексику, испанцы отваливали свою гору серебра. Количество серебра, официально зарегистрированное в Акапулько для экспорта, начиналось примерно с трех тонн в год в 1580-х и 1590-х годах, в 1620-х годах этот показатель приблизился к 20 тоннам в год, а затем установился примерно на 9-10 тоннах в год. Согласно официальным отчетам, в первой половине XVII века испанские галеоны доставили в Манилу чуть менее 750 тонн серебра. Добавьте сюда контрабандное серебро — и общий объем как минимум удвоится. Не все это серебро уходило в Фуцзянь. Часть переправляли в Макао, где оно проходило через руки португальцев, — вспомним, что «Путеводная», потерпевшая крушение у южного побережья Китая в 1625 году, перевозила серебро из Манилы в Макао. Но основной объем серебра поступал в Фуцзянь и растворялся в китайской экономике. Согласно самым точным на сегодняшний день оценкам, в первой половине XVII века Китай импортировал 5 тысяч тонн серебра, около половины — из Японии, а остальное — с рудников Испанской Америки. Часть поступала с востока из Европы через Индийский океан, но основные объемы отправлялись напрямую на запад через Тихий океан.