Чтение онлайн

Дым, в свою очередь, дарует поэту образ, связывающий курение с облаками, небесным царством даосских бессмертных и даже с космосом, — все это далеко за пределами обычного человеческого опыта. Другой поэт сравнивает табачный дым с благовониями перед алтарем предков:

Эти стихи вошли в антологию поэзии и прозы, полностью посвященную теме курения. Сборник составил в XVIII веке Чэнь Цун, праздный дворянин, проживавший к западу от Шанхая. У Чэня была репутация поэта, но широкую известность ему принесла книга «Руководство по табаку». Курение было главной страстью его жизни, и доступно объяснить эту страсть он мог лишь воображаемой связью с прошлой жизнью. Он размышляет о том, что когда-то наверняка был буддийским монахом и «зажигал благовония в прошлой жизни», вот почему его тянет вдыхать горящие испарения в жизни настоящей. Он составляет антологию творчества выдающихся поэтов, таких как Шэнь Дэцянь, но включает и стихи, которые заказал своим друзьям специально для этого сборника. Один друг откликнулся на его приглашение, описывая Чэня («моего гостя»), пришедшего к нему домой. Разумеется, вежливость требует, чтобы он предложил визитеру закурить:

Если Чэнь Цун прославился как литературный летописец курения, то Лу Яо зарекомендовал себя как судья в вопросах вкуса. Его «Руководство по курению» 1774 года представляет собой пособие, посвященное курительным практикам, и азбуку элегантного курения. «В наши времена вы не найдете ни одного некурящего благородного человека. — заявляет Лу. — Без спиртного и еды они еще могут обойтись, но без табака не проживут и дня». Поскольку курили все поголовно, было важно, чтобы джентльмен отличался манерой курения от деревенского жителя. Курение было частью личности, и с его помощью нужно было подчеркнуть социальный статус Таким образом, в своей книге Лу ассоциирует курение с элегантностью. Он составляет список правил поведения при курении-, когда курить уместно, а когда это табу; когда следует сдерживать желание закурить, а когда можно дымить без оглядки. Он отмечает, что «даже у женщин и детей в руках трубки», но инструкции составлены не для них. Они предназначены для людей его круга.

Лу упоминает определенные случаи, когда не возбраняется закурить: после пробуждения, после трапезы и при приеме гостей. Он также выступает за курение как стимулятор писательской работы, что практиковали многие его современники. «Когда вы смачиваете чернила и облизываете кисть, сочиняя стихи, и просто не можете отпустить мысли на волю, напевайте в тихой медитации и вдыхайте немного хорошего табака: это принесет облегчение». Однако в некоторых ситуациях курение совершенно недопустимо: при прослушивании струнной музыки, созерцании цветущей сливы, выполнении ритуальной церемонии. Лу напомнил своим читателям, что курение определенно неуместно, когда вы предстаете перед императором. Нельзя отвлекаться на курение и в пылу любовных утех с «красивой женщиной», под которой он подразумевал отнюдь не жену.

Книга Лу полна практических советов. Не курите во время езды верхом. Можно заткнуть кисет с табаком и трубку за пояс, чтобы закурить сразу по прибытии на место, — если забудете взять с собой табак, это может впоследствии поставить вас в неловкое положение, — но не закуривайте, пока не слезете с лошади. Точно так же не стоит закуривать во время прогулки по опавшим листьям или возле вороха старой бумаги. Лу дает и полезные рекомендации по этикету. Не курите во время откашливания мокроты или при одышке. Если вы пытаетесь раскурить трубку, а она не поддается, просто отложите ее в сторону. Другими словами, не позволяйте курению портить впечатление о вас. И напоследок стратегический совет для тех, кто утомлен общением. Если в доме гость, которого вы предпочли бы выпроводить, не вынимайте табак Иначе гость задержится еще на какое-то время.

Элегантная привычка к утонченному потреблению неожиданно трансформировалась в XIX веке в нечто непредсказуемо иное: опиумную зависимость. Мак, из которого получают опиум, имел, как и табак, иностранное происхождение, хотя давно использовался в Китае как дорогое лекарство для облегчения целого ряда недугов — от запоров и спазмов в животе до зубной боли и общей слабости. Однако его не курили, а принимали в виде таблеток или тонизирующего средства. Значительное количество опиума под безобидным названием «лекарство из гибискуса» поступало в императорский дворец во времена позднего правления династии Мин, где он использовался из-за своих лечебных свойств, а не как рекреационный наркотик Учитывая понимание, что любое снадобье, попадающее в организм, влияет на самочувствие, грань между лекарством и наркотиком не была четко проведена.

На рубеже XVII века голландцы начали ввозить опиум из Индии в Юго-Восточную Азию, где продавали его как стимулятор настроения, используемый, в частности, для поднятия боевого духа в войсках. Считалось, что опиум наделяет солдат бесстрашием. Королю Тернате, одного из Островов пряностей, который владел огромными плантациями гвоздики, VOC в 1605 году преподнесла в дар порох и шесть фунтов опиума, чтобы склонить его к торговым отношениям. И порох, и опиум могли пригодиться в войнах против его противников. Когда десятью годами позже мусульмане на юге Филиппин сражались с испанцами, рассказывали, что наемник, посланный убить испанского командира, проявил чудеса храбрости, приняв опиум перед выполнением задания.

Потребление опиума расширилось, только когда его соединили с веществом, способным доставлять наркотик в приятной на вкус форме, и этим веществом оказался все тот же табак. Замачивание листьев табака в растворе, полученном из сока опийного мака, позволяло создать гораздо более крепкую курительную смесь. Этот «подправленный» продукт назывался мадак, и его использовали больше как сильнодействующую версию табака, чем как наркотик. Эта практика зародилась среди китайцев, торговавших с голландцами на Тайване, где те ненадолго обосновались до 1662 года. Оттуда она проникла в Китай. Чэнь Цун предположил, что продукт доставляли тем же маршрутом, что и табак, через Мун Харбор из Манилы, но заслуга во внедрении наркотика принадлежит скорее голландцам, чем испанцам, — еще одна ниточка в паутине Индры XVII века.

Опиум и табак имели две общие черты. Обе смеси курили, и обе попали в Китай из далеких мест через руки иностранцев. Лу Яо и Чэнь Цун решили, что этого достаточно, чтобы оправдать включение опиума в свои руководства по) табаку, хотя к концу XVIII века опиум уже не курили как мадак. Его употребляли самостоятельно, поджигая маленькие комочки в чаше курительной трубки, наклоненной над масляной лампой, а затем вдыхая дым через мундштук. Современный способ употребления опиума обрел свою форму.

Из того, что Чэнь Цун узнал об опиуме, — он был не просто более сильнодействующей формой табака. Чэнь подчеркивает это, цитируя анонимное описание опиумного опьянения как «царства совершенного счастья»: «Как мне описать прелести опиума? Его запах ароматный, вкус сладковатый, и он хорошо справляется с утомленным духом и меланхолией. Как только я ложусь и опираюсь на подлокотник, чтобы вдохнуть опиума, мой дух возрождается, голова проясняется, а зрение становится острее. Затем моя грудь расширяется и возбуждение удваивается. Через некоторое время мои кости и сухожилия чувствуют усталость, а веки тяжелеют. В этот момент я взбиваю подушку и лежу в полном покое, ни о чем не заботясь», — на что Чэнь скептически отвечает: «О, неужели?». Лу Яо тоже с подозрением относится к этой сильнодействующей форме «дыма». Он даже воскрешает призрак смерти от курения, отвергнутый китайской табачной мудростью столетием ранее.

В опиумное «царство совершенного счастья» многие китайцы отправились во время следующей великой волны глобализации, в XIX веке, когда английские торговцы привезли опиум из Индии в Китай, чтобы компенсировать дефицит торгового баланса, возникший из-за покупки большого количества чая (они также начали разбивать чайные плантации в Индии, чтобы сократить расстояние и, следовательно, стоимость транспортировки). Китайские торговцы продавали в розницу этот прибыльный товар, распространяя по всей стране. Опиум проникнет во все слои общества, точно так же, как табак, но вызовет гораздо более тревожную транскультурацию, которая до сих пор преследует китайцев в воспоминаниях об их прошлом и служит вечным символом виктимизации Китая Западом.