Чтение онлайн

Если Донн в 1623 году был взволнован своим открытием, что ни один человек не является островом, так это потому, что впервые в истории человечество осознало, что это относится не только к человеку. Мир больше не был скоплением изолированных территорий, разделенных настолько, что происходящее в одном месте не оказывало абсолютно никакого влияния на то, что происходило в другом. Зарождалась идея единого человечества, а вместе с ней — и возможность общей истории [36] . Теология, лежащая в основе понимания Донном взаимосвязи всех вещей, является христианской, но идея взаимозависимости присуща не только христианству. Другие религиозные и светские учения способны подкрепить тот же вывод и столь же эффективно подводят к осознанию глобальности нашей ситуации и нашей ответственности. Как по всему континенту Донна, так и в сети Индры: каждый утес, каждая жемчужина, каждая потеря и смерть, каждое рождение и обретение бытия влияют на все, с чем они разделяют существование. Подобное видение мира большинству людей открылось только в XVII веке.

Метафоры, связанные с традициями по всему миру, нужны сегодня больше, чем когда-либо, если мы хотим убедить себя и других в необходимости заняться общими задачами. Одним из мотивов написания этой книги было желание показать, что нам как биологическому виду необходимо рассказывать о прошлом так, чтобы осмыслить и признать глобальный характер человеческого опыта. Это утопический идеал — идеал, которого мы не достигли и к которому, возможно, никогда не придем. И все же он пронизывает наше повседневное существование. Если мы сможем увидеть, что история конкретного места связывает нас со всеми остальными местами и в конечном счете с историей всего мира, тогда не останется ни одного эпизода прошлого — ни холокоста, ни достижений, — который не стал бы нашим коллективным наследием. Мы уже учимся мыслить экологически. Действительно, глобальное потепление в нашу эпоху в какой-то степени продолжает разрушительное воздействие глобального похолодания в эпоху Вермеера, когда люди осознали, что грядут перемены, и даже то, что эти перемены затронут весь мир. На закате жизни голландский оружейник Ян Велтеври рассказывал корейскому другу о своем детстве в Голландии и вспоминал, как старики говаривали, когда в туманные дни холодная сырость проникала в суставы: «Сегодня в Китае идет снег». По мере того как изменение климата переворачивало мир с ног на голову, люди чувствовали, что происходящее на противоположной стороне земного шара относится и к ним.

Истории, которые я рассказал на этих страницах, вращаются вокруг влияния торговли на мир и на обычных людей. Но между миром и обычными людьми стоит государство, и на него история торговли оказала мощное воздействие. Торговля и передвижение людей и товаров в XVII веке укрепили институт государства. По крайней мере, в Европе личные владения монархов, которые когда-то опирались на верность своих вассалов, превращались в государственные структуры, обслуживающие интересы корпораций и населенные гражданами, зарабатывающими частное богатство. Образование Голландской республики — лишь один из примеров такой трансформации. Даже в странах, остающихся монархиями, таких как Британия, жестокая гражданская война превратила абсолютного правителя в конституционного монарха, уважающего коммерческие интересы. Государства не могли не воспользоваться новой экономической мощью корпоративной торговли, которая делала их самих сильнее — но и уязвимее.

Вестфальский мир 1648 года, который положил начало современному мироустройству, включал в себя несколько договоров, положивших конец затянувшимся религиозным войнам, спровоцированным расколом между католиками и протестантами, включая Восьмидесятилетнюю войну между Испанией и Нидерландами (с нею связан запрет голландцам заходить в порт Манилы). Новая система установила нормы государственного суверенитета, которые сегодня считаются основой мирового порядка: государства являются основными акторами в мировой системе, каждое государство пользуется неприкосновенным суверенитетом, ни одно государство не имеет права вмешиваться в дела другого. Государства больше не были владениями монархов, они стали структурами, которые собирали и расходовали ресурсы в национальных целях. Мы должны благодарить за этот новый порядок глобальные преобразования XVII века.

Государства, которые после Вестфальского мира обрели мощь мировых держав, получили возможность пользоваться преимуществами глобальной торговли, особенно Голландская республика, с ее мощными, хорошо управляемыми монопольными корпорациями. И все же к концу столетия голландцы были оттеснены англичанами с позиций ведущей мировой торговой державы. Тому есть много причин, среди которых французское вторжение в Нидерланды в 1672 году. Завидуя заморской торговле Голландии, французы направили в Нидерланды сухопутную армию, намного превосходящую по численности все силы, что могли выставить голландцы. Последней попыткой отчаявшихся голландцев избежать вторжения было открытие шлюзов, но это была пиррова победа, от которой Голландская республика не смогла полностью оправиться. То поражение помогло открыть дверь британской имперской экспансии и позволило Британии превзойти Нидерланды в качестве доминирующей мировой торговой державы в XVIII веке.

Рост Британской империи был обусловлен многими факторами, в том числе опиумной торговлей, которая позволила Британской Ост-Индской компании связать Индию, которую она контролировала, с рынками в Китае, где она закупала чай и текстиль. Успеху компании способствовал и вакуум власти на субконтиненте, возникший после смерти создателя Империи Великих Моголов Аурангзеба в 1707 году. Не нашлось никого, равного ему в упорстве и харизме, кто мог бы удержать империю, так что EIC удалось ловким маневром занять господствующее положение в Индии и оттуда управлять торговлей с Китаем. Имперские завоевания и торговая монополия шли рука об руку на протяжении всего XVIII века, обеспечивая британцам преимущество в глобальной торговле. VOC продержалась до конца столетия, но голландцы так и не смогли вернуть себе лидирующие позиции в мировой экономике, которые занимали в XVII веке. Победа Британии над Францией в битве при Ватерлоо в 1815 году закрепила господство Британии на континенте и изгнала Наполеона на остров Святой Елены, уже давно утративший значение как перевалочный пункт для морских судов в Южной Атлантике.

Однако в Азии история развивалась другим путем, пусть и при схожем укреплении государственного контроля. И режим Токугавы в Японии, и династия Цин в Китае укрепили свой бюрократический аппарат, установив режим более жесткий, чем при предыдущих правителях. Европейцы были так впечатлены императорской администрацией во времена династии Цин, что рассматривали Китай как образец государственной бюрократизации — вот почему слово, которое португальцы заимствовали из санскрита для обозначения китайских чиновников, стало универсальным прозвищем могущественных государственных бюрократов, «мандаринов». Япония ответила на рост глобальной торговли закрытием своих границ для всех, кроме нескольких специально назначенных голландских и китайских торговцев, в остальном придерживаясь автаркической экономической модели. Цинская династия разрешала ограниченную морскую торговлю через Кантон (вверх по реке от Макао), но маньчжурских правителей больше привлекала континентальная экспансия, чем морская мощь. Британская и Китайская империи сдерживали друг друга до XIX века, когда коммерсанты EIC подорвали экономику Китая, доставляя в Кантон груз индийского опиума, выкачивая из Китая огромное количество серебра и меняя платежный баланс в пользу Британии. Изменилось и соотношение военной мощи. Китаю потребовалось почти два столетия, чтобы оправиться от краха собственных имперских притязаний и начать восстанавливаться как мировая держава.

Давайте завершим книгу, вспомнив трех персонажей, которые повстречались нам на этом пути, и узнаем, как сложилась судьба губернатора Манилы Себастьяна Коркуэры, автора «Трактата о ненужных вещах» Вэнь Чжэньхэна и, конечно же, нашего художника и проводника на протяжении всего повествования Яна Вермеера.

Губернатор Коркуэра полагал, что его победа над китайцами в Маниле в 1640 году не только укрепит его авторитет, но и прольется на него золотым дождем королевских финансов, за которые он отвечал. Но его надежды не оправдались. За четыре года до восстания Коркуэра втянулся в противостояние со всем духовенством Филиппин, особенно ожесточенное — с архиепископом Манилы, которого губернатор регулярно изгонял, а тот так же регулярно отлучал его от церкви. Яблоком раздора ожидаемо стала торговля серебром. Несмотря на то что в колонию рекой лилось серебро, поставляемое частными торговцами, губернатор управлял чрезвычайно дорогостоящей администрацией, которая безнадежно недофинансировалась. Проблема, с точки зрения Коркуэры, заключалась в огромных финансовых привилегиях, которыми пользовалась католическая церковь на Филиппинах. Сокращение этих привилегий, рассуждал Коркуэра, решило бы для него проблему дефицита. Король Филипп предостерег его от вмешательства — возможно, напомнив, что предыдущий губернатор был убит священниками как раз за посягательство на доходы церкви.

Духовенство не считало подавление Коркуэрой китайского мятежа поводом для уступок его финансовым требованиям. Святые отцы перешли в контратаку, утверждая, что именно он своим неумелым правлением довел до восстания. Крестьяне Каламбы взбунтовались именно из-за стремления Коркуэры увеличить королевские доходы. Как сообщили они в своем донесении, если бы губернатор не душил их поборами, крестьяне не оказались бы в таком отчаянном положении и другие китайцы не решились бы на открытое восстание против злоупотреблений. Враги губернатора из числа священнослужителей не удовлетворились заявлением о его пагубном чрезмерном усердии. Они уверяли, что Коркуэра действовал исключительно в собственных интересах, а его кампания за финансовую ответственность была тщательно продуманной тактикой, призванной скрыть, что он сам был крупнейшим казнокрадом.

Подавление восстания обошлось в прямом смысле слова дорого и вынудило Коркуэру увеличить поборы. Так, он удвоил стоимость торговых лицензий для китайских торговцев. Коркуэра хотел наказать их за поддержку восстания, но это обернулось неприятными последствиями для покупателей, на плечи которых китайцы переложили свои издержки.

В результате цены выросли по всей Маниле. «Там, где раньше башмаки стоили два реала, теперь они стоят четыре», — или половину песо (монеты, равной 8 реалам), жаловался в 1644 году королевский финансовый агент в Маниле. — Пошив одежды обходится теперь в четыре или пять песо там, где раньше он стоил два песо. То же самое верно и во всем остальном, — заключил он. — Это началось и тянется с 1639 года, когда произошло увеличение бремени расходов на генеральную лицензию». Коркуэра принял плохое решение, заставив в итоге испанцев, а не китайцев, заплатить за одержанную им победу.

Не сумев сломить оппозицию против него, Коркуэра подал прошение об отставке. Покинуть свой пост он не мог до тех пор, пока не прибудет смена, поскольку новый губернатор должен изучить бухгалтерские книги своего предшественника. И поскольку церковь выдвинула против Коркуэры 59 обвинений, в 1641 году Мадрид постановил, что он должен содержаться в тюрьме до полного пересмотра дела. Его сменщик прибыл только в 1644 году, так что Коркуэра в течение трех лет находился под комфортным домашним арестом в ожидании суда. После года разбирательств новый губернатор признал его виновным по некоторым пунктам (к его преступлениям добавили потерю испанских владений на Тайване, отошедших голландцам) и оправдал по другим. Губернатор передал дело в Мадрид для вынесения окончательного вердикта. У Коркуэры были сторонники на родине, и они выдвинули встречные обвинения против церкви, что еще больше усложнило ситуацию. Дело так и не приблизилось к разрешению.