Чтение онлайн

— Ну разумеется, любимая.

Каспер проскальзывает к ней, чтобы поцеловать. Андреа кажется странным, что ему не становится хуже: вот уже три недели, как он бросил пить. Вчера он сказал, что когда не пьет, чувствует себя прекрасно. Так и сказал. Каспер принимает «Антабус», Андреа спрашивает, не страшно ли ему. Да, вначале было страшновато — непонятно, куда себя девать, как убивать время, но Каспер чувствует в себе новые силы. Он снова уходит на репетиции и возвращается домой.

И вот сейчас — два пакета и Каспер в прихожей. Что-то в нем непонятно веселит Андреа.

— Хорошая погода, — говорит он.

— Ага, — отвечает она.

Как бы она ни смотрела на Каспера, он не перестает быть чужим. У него подергивается веко, и Андреа сосредоточивает все внимание на этом знакомом подергивании, но и оно исчезает. Андреа переводит взгляд на пакеты:

— А ванильный соус ты купил?

— Да, и еще обычные сливки! Ты же можешь позволить себе немного в день рождения? — Он улыбается, как ему кажется, улыбкой искусителя (ох уж эти улыбки!).

Андреа помнит свой прошлый день рождения: все было по-другому. Каспер купил малиновый рулет и украсил его капелькой взбитых сливок. Мармеладный торт со свечой посередине. Она помнит, что он произнес те же слова, сказал, что она может себе позволить, но произнес их по-другому. Андреа не может объяснить, в чем разница, но в тот раз это прозвучало как-то естественно: ну конечно же, она будет есть взбитые сливки, чтобы порадовать Каспера. А сейчас ей не хочется, и она скрещивает руки на груди.

— Дело не в этом, — говорит она, — просто мне больше нравится ванильный соус.

— Но это же не по-настоящему — настоящий торт должен быть со сливками!

Откуда ему знать? Откуда Касперу знать, какими должны быть Настоящие Торты? Андреа хватает пакет и принимается разбирать его, вынимая одно за другим, ну хотя бы что-то он должен был забыть! Затем второй пакет: серпантин, фруктовый салат, консервированные мандарины, полуспелые бананы, киви, коржи для торта — хотя бы какую-нибудь мелочь! Но увы — он купил все.

День рождения. Проснуться под звуки прекрасного пения Каспера и получить чудесные подарки, завернутые в коричневую бумагу. Ежедневник из бумаги, изготовленный вручную. Цукаты. Компакт-диск с музыкой Баха. Маленький портрет Каспера в деревянной рамке: у него загадочный вид — озорной, Андреа такое должно понравиться. Ну и, конечно же, кофе и пирожное сердечком. Торт они приготовят к приходу гостей, ближе к вечеру.

Каспер носом придвигает пирожное к Андреа, она улыбается и качает головой:

— Потом съем.

Каспер тявкает, как обиженная собачонка. Смотрит на нее, широко раскрыв глаза — такого взгляда Андреа еще не видела. Она берет пирожное и целиком запихивает его в рот, изображая неземное наслаждение. Похоже, на Каспера это производит должное впечатление: он целует ее в лоб.

Андреа пьяна, Каспер — нет. Она угощает гостей тортом и украдкой бегает на кухню, чтобы подлить себе в рюмку (ради пущего красноречия). Андреа чувствует, что не может сидеть спокойно с гостями: все такие трезвые, что ей становится стыдно. Может быть, им симпатичнее Каспер, а она — его антипод, но, боже мой, это же ее день рождения! И все-таки похоже, что Каспер — в центре внимания. «Каспер-паинька», — думает Андреа. Хороший трезвый Каспер и плохая пьяная Андреа. Пошатываясь, она добредает до кровати и ложится, не раздевшись. Голова идет кругом. Андреа лежит, не закрывая дверь в спальню, и слышит, как Каспер смеется с гостями. У Андреа кружится голова, ей нравится смех Каспера, но почему-то хочется плакать. Ей приходится пить, а Касперу больше не нужно. У Каспера один концерт за другим, работы Андреа будут на выставке студентов художественного отделения — и что потом?

— Не думай о «потом», Андреа, думай о «сейчас» — чего ты хочешь, что тебе нужно сейчас? — спрашивает Эва-Бритт на следующий день, во время беседы в кабинете.

— Не знаю, — отвечает Андреа, едва не задыхаясь от благовоний. Сидеть и не знать, что ответить, все больше раздражаясь, — это невыносимо. Клише Эвы-Бритт: длинные юбки, безумные шали, не говоря уже о морковном цвете волос, который ей совершенно не идет, а Каспер сидит дома — Дома! Андреа больше не хочется лежать на бархатной обивке дивана, неловко откашливаясь. Ей хочется в коттедж к Лувисе, чтобы они вдвоем сидели за круглым кухонным столом. Карл присылает открытки из дальних стран. Лувиса их выбрасывает, Андреа хранит. Его непослушный почерк, колючее «обнимаю» и подпись.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Эва-Бритт, пальцы которой унизаны большими невыносимыми перстнями. Андреа знает, что она хочет услышать.

— О Карле.

— Вот как? И что ты о нем думаешь?

— Что он по-прежнему иногда уезжает, а Лувиса остается дома. Что она сидит одна в доме у озера и ничего не меняется.

— Ты боишься, что ничего не изменится? — В голосе Эвы-Бритт слышно разочарование. Она надеялась услышать о ДЕТСТВЕ.

— Не знаю, — повторяет Андреа, — наверное, мне надо радоваться, быть довольной: Каспер больше не пьет и чувствует себя, может быть, и не отлично, но ведь он на верном пути… я так думаю. А я сама… не знаю.

— Может быть, ты все-таки боишься, что все изменится?

— Мне кажется, что мы двигаемся в разных направлениях. Что он рано иди поздно бросит меня, что это должно произойти.

— Тебе кажется, что так будет, или ты боишься этого?

— Не знаю.

В спальне Каспера и Андреа звонит телефон. В каждой комнате по телефону. Синий кнопочный на кухне, старомодный оранжевый в гостиной и белый кнопочный в спальне. Каспер и Андреа дремлют в постели. Почти вечер. Никто не хочет брать трубку. Никто из них не любит говорить по телефону. Неприятно вести диалог, когда не видишь лица собеседника, не знаешь, слушает он или нет. Поэтому Андреа использует простые предложения и не ведет долгих телефонных бесед — разве только с Лувисой.

— Наверное, это тебя, — зевает Каспер. — Скорее всего Лувиса.

— Нет, тебя, — зевает Андреа. — Хотят позвать на репетицию.

— Можешь взять трубку?

— Нет, ты.

— Андреа, будь так добра, возьми трубку.

Андреа берет трубку. Да, она добра. На том конце провода Лина-Сага: она плачет!

— Что случилось?

— Все кончено!

— Что кончено?

— Между нами все кончено, я его бросила! Господи, я такая ужасная…

— Ой… — У Андреа в голове самое страшное слово — «бросить». Худшее в мире слово. — Послушай… — Лина-Сага рыдает. Андреа ничего не понимает. Они же были так счастливы вместе! Они даже были похожи! Лина-Сага и ее рокер. — Не вини себя, ты же не сделала ничего плохого…

Или сделала? Слово «бросила» раздается эхом в трубке и в голове.

— Но что произошло? Лина-Сага, что произошло?

— Я влюбилась в другого — что поделаешь? Господи, я такое чудовище, он с ума сходит…

— Но ты же не могла поступить по-другому, — произносит Андреа, чувствуя, что тело застыло и окаменело, несмотря на солнечные лучи, пробирающиеся сквозь жалюзи, несмотря на объятия. — Если ты и вправду влюбилась… то по-другому нельзя.

— Я знаю, но мне все равно ужасно больно.

Рыдания понемногу утихают. Так странно слышать, как Лина-Сага плачет. Она как Лувиса: ее слезы — редкость. Если она плачет, значит, на самом деле больно. Андреа же как пастух из сказки, который должен был заиграть на свирели, если появится волк. Но он играл все время, поэтому, когда волк и в самом деле появился и пастух в ужасе схватил свирель, никто не пришел.

— Понимаю, — говорит она. Хотя на самом деле понять, что происходит внутри у других, невозможно. Понять, что думает Каспер, каким он видит слово «бросить». — Послушай, все образуется, ведь во всем есть какой-то смысл, правда? — Андреа говорит словами Лины-Саги: нужно помнить, что во всем есть смысл, а иначе ничего страшного не происходило бы. Зло, которое люди причиняют друг другу, утраты — потом становится ясно, зачем они нужны… Ты оглядываешься назад и понимаешь. — Правда? — повторяет она, кажется, каким-то натужным голосом. Надо потом спросить Каспера, какой у нее был тон. Так странно утешать сестру, Лину-Сагу.