Чтение онлайн

Кое-как успокоив Маргет, я взялся за “Газетт” и сразу обнаружил значительные изменения.

Сперва я даже подумал о невнимательности корректоров, потом о спешке и о необходимости собирать весьма объемную информацию в короткий срок. Впрочем, первая полоса, постоянно и обильно выдававшая портреты нового президента и подробно рассказывающая о вчерашней погоде, о солнечных и лунных фазах, — изменилась лишь в частностях. Меньше всего это коснулось цифр. Им, в общем, и полагается быть цифрами, но слова, особенно те, которые читатель, как правило, отмечает автоматически, эти слова выглядели нелепо. Они, конечно, угадывались, но на себя нисколько не походили. Скажем, время восхода печаталось теперь как вьнрх спранди. А иногда какхрьдо шлавцами. А иногда даже как пъзър олдржшс.

— Хрьдо шлавцами… — задумчиво произнес я вслух.

— При чтении ты все равно пропускаешь эти слова, — объяснила Маргет. — Ну, я имею в виду время восхода. Ты не читаешь эти слова, ты смотришь на цифры. А цифры, они есть цифры. Их менять нельзя.

Похоже, новая жизнь вполне удовлетворяла Маргет.

Ее слезы могли касаться вывихнутой ноги, моего пристрастия к обандо, каким-то мелким обидам, но никак не новой жизни. Она считала, что впервые за много лет, а может быть, впервые за всю историю Альтамиры в стране воцарились спокойствие и уверенность. Каждый (почему-то она забывала про меня) знает, чем будет занят его завтрашний день, и каждый уверен, что этот день не будет хуже вчерашнего. А если кому-то уготована судьба похуже…

Что ж, не злоупотребляй обандо. Разве нас не предупреждают?

Я сам слышал, как кто-то на улице спросил:

— Хохд сшвыб?

И ему ответили:

— Пять семнадцать.

В общем, жизнь в Альтамире налаживалась.

Единственное, что меня напрягало: почему-то в “Газетт”, помянувшей уже всех жителей Альтамиры, ни разу не появилось мое имя. Мне одному ничего не пророчили, ничего не обещали.

Правда, никто и не мешал мне жить так, как я привык.

Как бы забытый всеми, каждый день я уходил на мельницу старого Фернандо Кассаде. Я не пытался прятаться от патруля, ведь солдаты и офицер никогда и ни в чем мне не препятствовали. Наверное, в их постоянном присутствии был какой-то темный смысл, но (святая Мария!) я не мог его уловить. Однажды я даже сказал офицеру, устроившемуся выше меня по ручью в густой тени:

— Я прихожу сюда пить обандо.

— Нехорошее дело, — ответил тот убежденно.

— Наверное. Но я прихожу сюда пить обандо. Когда-нибудь пробовал?

— Конечно, — ответил офицер.

— А сейчас гнешь обандо?

— Нехорошее дело, — ответил он неуверенно.

— Наверное, тебя интересует спорт?

— Да. Это хорошее дело.

— Может быть. Но спорт возбуждает и лишает покоя. Ведь всегда интересно знать, какая лошадь придет в гонке первой.

— Вы, наверное, не видели сегодняшней “Газетт”? — с достоинством заметил офицер. — Сегодня первой придет Гроза. Она принадлежит Хесусу Эли.

— А какая лошадь придет второй?

Офицер перечислил всех лошадей по порядку достижения ими финиша. Я расстроился:

— А как же с прелестью неожиданного?

— О чем это вы? Не понимаю.

— Вот и хорошо, — вовремя спохватился я. — Зачем вы ходите за мной? В “Газетт” об этом ничего не написано.

— Это временная мера, — поцокал языком офицер.

Временная или нет, но они ходили за мной всюду. Я привык к патрулю, как постепенно привык к хрьдо шлавцами, к вырхз спранди, к “Газетт”, к телевизору, на экране которого не было ничего, кроме картинки “Пожалуйста, соблюдайте спокойствие”. Я действительно научился соблюдать спокойствие и мог часами сидеть перед этой мелко подрагивающей картинкой. Я даже начал понимать, что свобода — это вовсе не выбор. Настоящая свобода — это когда у тебя нет выбора.

Ожидание, впрочем, оказалось долгим. Я, наверное, перегорел, потому что не почувствовал ничего необычного, когда однажды утром Маргет воскликнула:

— Кей, ты с нами!

Я взял “Газетт” из ее рук.

Бурхх молд…

Шромп фулхзы…

Шрохох жуулды…

Ну да, высота солнца… время восхода… сообщения синоптиков…

Мне уже ничего не надо было объяснять. Я понимал новую речь без каких-либо комментариев. Это действительно был новый язык, но одновременно как бы уже вечный. Я ничуть не удивился, найдя короткое сообщение о гражданине Альписаро Посседе. В три часа дня, выпив плохого обандо и скинув с себя одежду, гражданин Альписаро Посседа появился перед башнями Келлета, громко крича, что ему не нравятся эти древние исторические строения. Он, видите ли, помнит, как французы сносили с лица земли такие же башни, только они их называли Бастилией. После этого Альписаро Посседа принес мотыгу и попытался разрушить башни Келлета. Это у него не получилось, и он пал в неравной борьбе с вызванными случайным прохожим полицейскими.

— Ты не там смотришь, — мягко объяснила Маргет. — Загляни в самый конец.

Я заглянул.

Но думал я об Альписаро Посседе.

Интересно, что бы он кричал, не расскажи я ему, что такое Бастилия?

— Ниже. Смотри ниже.

“Завтра, в три часа дня, — прочел я напечатанное мелким шрифтом сообщение, — гражданин Кей Санчес, физик без работы, встретится с президентом Альтамиры Кристофером Колондом”.

Тут же красовался небольшой, но четкий портрет президента.

— Почему он думает, что встреча состоится?

Маргет взглянула на меня с испугом:

— Кей!

— Это эмоциональное насилие… — пробормотал я нерешительно.

— Наоборот, ты — счастливчик! Тебе повезло! — возразила Маргет. — Ты увидишь президента Кристофера Колонда. Мы часами глядим на окно его кабинета, мы думаем о нем, но никогда не видели. А ты увидишь его вблизи!

— Ну уж нет! — Не знаю почему, но все это меня взъярило. — Завтрашний день я проведу на мельнице старого Фернандо Кассаде. И не вздумай туда прийти. На этот раз я сам вывихну тебе ногу.

Маргет заплакала.

Я не стал ее утешать.

Мне нравилась живая Маргет, а не эта самоорганизующаяся система. Как самоорганизующаяся система она не вызывала во мне никакого особенного отклика. Я вдруг понял, что все эти годы жил рядом с ней ожиданием какого-то чуда. Ну, знаете… Нищий старик приходит на берег моря и находит горшок с золотом… А мне все время пытались подсунуть горшок с дерьмом… Я, конечно, человек мирный, но все во мне протестовало. Я не хотел сидеть на ипподроме, зная, что первой непременно придет Гроза. Наверное, Гроза — превосходная лошадь, но я не хотел на нее ставить. Мир не хочет меняться? Пожалуйста. Но при чем здесь я?

Короче, я не хотел встречаться с Колондом.

Прямо с утра я ушел на старую мельницу. Мне что-то мешало. Я никак не мог сообразить — что, но потом до меня дошло: исчезли патрульные! Видимо, они были не нужны. Они испарились. Это меня обрадовало. Я решил весь день лежать в мягкой теплой траве и смотреть на плывущие облака, тем более что “Газетт” обещала превосходную погоду.

К старой мельнице я шел кружным путем, не хотел, чтобы меня перехватили где-нибудь по дороге. Проходя мимо башен Келлета по улицам, знакомым с детства, я покачал головой. Не было автомобилей, по заросшим обочинам бродили черные козы. Они щипали листья с живых изгородей, и никто их не гнал. Кое–где на скамеечках покуривали мужчины. Их лица были спокойны. Это были лица людей, твердо уверенных в завтрашнем дне. Они покуривали, а воздух на улицах был чист. Они знали, что солнце утром взойдет в назначенное время, а очередной пропойца разобьется на рифе или упав в подвал, это уже не имело значения. Кто хотел, тот кивал мне, кто не хотел, этого не делал. Я мог подойти к любому и с любым заговорить. Скажем, о вчерашней погоде.

Я шел по городу и рассматривал витрины.

Президент Альтамиры ждет меня во дворце, но я не пойду к нему.

Поброжу по улицам, потом двинусь на мельницу. Сразу после трех, чтобы не попасть под влияние каких-нибудь случайностей. Я шел, заглядывая во дворики темных брошенных домов — таких много на окраине Альтамиры. Иногда заглядывал в продуктовые и в товарные лавки.

— У вас есть обандо?

Мне вежливо отвечали:

— Нет.

Но тут же на прилавке появлялась чистая чашка.