Чтение онлайн

Кингсфорд, предполагаемая жертва покушения, приглашенный в суд для дачи свидетельских показаний, заявил: «Я был главным окружным судьей Калькутты с августа 1904 по март 1908 года. Мне много раз приходилось рассматривать случаи подстрекательства к мятежу… И я вынес столько же оправдательных приговоров, сколько и обвинительных». Предварительные слушания тянулись до середины августа, пока Берли не сформулировал, наконец, обвинение и не передал дело Шри Ауробиндо и других в суд. Были опрошены и подвергнуты перекрестному допросу около 200 свидетелей, в качестве вещественных доказательств было предъявлено 400 документов и 5000 предметов, включая бомбы, револьверы, детонаторы, кислоты и т. п. В первые несколько месяцев Шри Ауробиндо и другие обвиняемые содержались в отдельных камерах, но позже их поместили всех вместе в одну большую. Один из обвиняемых, Нарендранатх Госсайн, в процессе разбирательства сознался в преступлении, выдав своих сообщников. Естественно, что его соратники сочли это предательство ударом ниже пояса. Двое молодых заключенных Каньялал Датт и Сатьендра Басу решили заставить его замолчать. Притворившись, что тоже готовы дать показания в пользу обвинения, они вошли в доверие Госсайна и при первом же удобном случае застрелили его. После этого случая обвиняемых снова изолировали друг от друга и поместили в отдельные камеры. Каньялал и Сатьендра поплатились жизнями ради того, чтобы заставить замолчать предателя: они были повешены. Знаменитый судебный процесс над Шри Ауробиндо и другими начался в стенах Алипорской тюрьмы 19 октября 1908 года, председательствовал на нем судья Бичкрофт. [191] Для того чтобы гарантировать по этому делу жесткий обвинительный приговор, правительство пригласило известного прокурора по уголовным делам г-на Эрдли Нортона. Необходимо было организовать адекватную защиту Шри Ауробиндо. Для этого его сестра Сароджини обратилась к народу со следующим воззванием:

«Мои соотечественники знают, что мой брат Ауробиндо Гхош обвиняется в совершении тяжких преступлений. Однако я, как и вы, мои соотечественники, уверена в его полной невиновности. Я считаю, что если его будет защищать опытный адвокат, он непременно будет оправдан. Но поскольку он дал обет бедности во имя своей Родины, у него нет средств, чтобы прибегнуть к услугам известного адвоката. Таким образом, я вынуждена, с болью в сердце, взывать к общественному сознанию и великодушию моих соотечественников и просить их поддержать его. Я знаю, что далеко не все из вас придерживаются тех же политических взглядов, что и мой брат. Мне не хочется говорить о том, что среди нас могут найтись люди, которые не испытывают признательности к его великой преданности, самопожертвованию, к его целеустремленной деятельности на благо страны и к высокой духовности его характера. Все эти качества придают мне, женщине, смелости обратиться ко всем сыновьям и дочерям Индии с просьбой помочь защитить моего и вашего брата». [192]

Этот призыв достиг сердец многих индийцев, и отовсюду, от богатых и бедных, и даже из-за границы стали поступать пожертвования.

Приведенные ниже отрывки, взятые из вступления Эрдли Нортона к книге Биджоя Кришны Боса «Алипорский судебный процесс о взрыве бомбы», могут представлять для читателя немалый интерес. Г-н Бос был одним из тех, кто представлял в суде интересы обвиняемых.

«Мне довелось выступать в защиту Короны на процессе, о котором пойдет речь в этой книге, во всех трех судебных инстанциях: перед магистратом, на заседании суда и перед высоким судом. Зачинщиком был молодой человек необычайных дарований. Ни один адвокат не смог бы оправдать действий Бариндры, ни один государственный чиновник не одобрил бы их. Тем не менее Бариндра Кумар Гхош был искренен и в высшей степени благороден. Одержимый верой в несправедливость политики, направленной на раздел его родины, он был убежден: единственное, что может заставить признать точку зрения, представляющуюся ему патриотической, это обращение к насильственным методам. Пропитанный пылким рвением истинного военного реформатора, Бариндра заразил своим злосчастным энтузиазмом и огромное число молодых приверженцев. Проповедь револьвера и бомбы как единственного метода борьбы распространялась в открытую, с вызывающим тревогу успехом; огромная организация пронизала своими нитями всю страну; подстрекательские статьи открыто распространялись талантливой и недовольной правительством прессой, и мир в стране, несомненно, оказался под угрозой. Правительство слишком долго попустительствовало распространению революционной литературы, брожение в массах нарастало, люди не задумывались о последствиях, пока откровенные действия не вынудили власти к ответным мерам. Их атака была осуществлена уверенно и молниеносно. Проведенные повсеместно 2 мая 1908 года рейды взяли под стражу огромное число людей, бывших оплотом этого движения… Среди последних оказались и два брата – Ауробиндо и Бариндра Кумар Гхош… На судебном заседании всех обвиняемых поместили на скамью, обнесенную проволочной сеткой, по всему залу были расставлены полицейские с примкнутыми к винтовкам штыками, и я весь процесс ощущал тяжесть пятизарядного револьвера, лежащего на моем портфеле… [193] Ауробиндо Гхош был выдающимся ученым в области английской литературы. Он был лучшим в Сент-Полз-Скул и получил стипендию Королевского колледжа в Кембридже. Он учился там в одно время с г-ном Бичкрофтом из ИГС, допрашивавшим его в Алипоре, который был лучшим в Регби-Скул и тоже получал стипендию в Кембридже. Оба являлись гордостью университета, а на заключительных экзаменах при поступлении в Индийскую Гражданскую Службу Ауробиндо, заключенный, превзошел в греческом Бичкрофта, своего судью! Что до меня, то я считал достойным сожаления, что такой человек, как Ауробиндо, был отвергнут ИГС на том лишь основании, что не мог или не хотел ездить верхом. Его недюжинные способности могли бы стать ценным приобретением для государства. Найдись для него место в отделе образования Индии, я уверен, он многого достиг бы не только для себя лично, но и в установлении более прочных связей, соединявших его соотечественников с моими…».

Первые несколько дней тюремной жизни обернулись для Ауробиндо величайшими страданиями, как физическими, так и духовными. Однако вскоре ему удалось обрести самообладание и хладнокровие. Он писал: «Спустя довольно короткое время мне удалось отрешиться от ощущения неприятности, трудности, огорчения и приобрести иммунитет к страданиям. Именно поэтому, когда в памяти всплывают дни, проведенные в тюремных застенках, воспоминания эти скорее вызывают улыбку, чем раздражение или скорбь». [194] Первое время Шри Ауробиндо был вынужден обходиться без книг и прочих привычных вещей. Позже ему было разрешено взять из дома несколько необходимых вещей. Дядя по материнской линии послал ему немного одежды и несколько книг, среди которых были Гита и Упанишады. [195]

Предварительные слушания, проводимые Берли, продолжались 76 дней, а судебные заседания в сессионном суде длились 131 день: они продолжались с 19 октября 1908 года по 13 апреля 1909 года. Члены судебной комиссии высказали свое мнение 14 апреля, а судебный приговор был объявлен 6 мая.

Бариндре и Улхашкару был вынесен смертный приговор. [196] Другие были приговорены к различным срокам тюремного заключения. Шри Ауробиндо вместе с несколькими революционерами был оправдан. Обвинительная сторона не смогла доказать его вины. Нашлось кому позаботиться о его защите! На первый взгляд, им оказался знаменитый Читта Раньян Дас, который, отложив в сторону все другие дела, целиком посвятил себя защите Шри Ауробиндо. Ораторское искусство Эрдли Нортона нашло достойный отпор со стороны Читты Раньяна Даса. Но одно несомненно: в процессе участвовала еще какая-то сила, скрыто управляя не только действиями Шри Ауробиндо, но и адвоката; что это была за сила и кто скрывался за ней, мы вскоре узнаем со слов самого Шри Ауробиндо. А пока обратимся к отрывку из заключительного слова Читты Раньяна на суде. Касаясь выдвинутого обвинения, согласно которому Шри Ауробиндо был главой заговора, Читта Раньян сказал следующее: «…Сама природа тайного общества имела такой характер, что невозможно даже предположить, что Шри Ауробиндо, хотя бы в мыслях, мог допускать его успех. Мой просвещенный друг ссылался на тысячу и одно последствие этого заговора и отрицал, что для того, чтобы подтвердить наличие этого всеобщего заговора, он, не колеблясь, вынесет обвинение в заговоре людям, против которых нет ни малейших свидетельств, подтверждающих, что они хоть как-то связаны с этим делом. Прошу вас не принимать этого во внимание; заговор – всего лишь плод воображения моего просвещенного друга. Я допускаю, что он всецело убежден в существовании заговора, что и вынес на обсуждение суда, но единственное, чем я могу объяснить это, единственное предположение, которое я могу выдвинуть, заключается в том, что он слишком долго находился под влиянием полицейских, которые обрабатывали его в течение десяти месяцев. А потому он искренне поверил в заговор и вынес это свое убеждение на рассмотрение суда.

Однако мой призыв к вам сводится к следующему: этот человек, обвиненный в противоправных действиях, которые ему приписаны, предстал не только перед нашим судом, он предстал перед судом Истории, а потому я взываю к вам: пройдет много времени, успокоятся все эти споры, улягутся бушевавшие вокруг страсти и волнения; и через много лет после того, как он сам покинет нас, – его образ будут воспринимать как образ поэта, патриота, пророка национализма, возлюбленного человечности. Пройдет много времени после того, как он покинет этот мир, и его слова эхом отзовутся не только по всей Индии, но достигнут далеких морей и земель. Именно поэтому я говорю, что человек этот предстает не просто перед этим судом, но и перед великим судом Истории». [197]

Здесь уместно привести отрывки из судебного заключения, сделанного судьей г-ном Бичкрофтом: «Теперь я обращаюсь к делу Ауробиндо Гхоша, главного обвиняемого на этом процессе. Да, он обвиняемый, которого сторона обвинения стремится признать виновным более, чем кого-либо другого, и не будь его на скамье подсудимых, нет сомнения, что дело давно уже было бы завершено. Отчасти поэтому я оставил эту сторону дела напоследок…То, что он человек глубоко религиозный, может служить доводом как в пользу обвинения, так и в пользу защиты, в действительности же представитель Короны построил свое обвинение на том, что его религиозные идеи в сочетании с желанием добиться независимости Индии превратили его в фанатика. Однако представитель защиты возражает, заявляя, что обвиняемый является последователем Веданты и обращается к доктринам Веданты, чтобы сформулировать свои политические убеждения; а поскольку доктрина, в применении к отдельному индивидууму, призывает искать Бога в себе и таким образом осознавать лучшее в себе, то то же самое касается и нации в целом: она может развиваться, лишь познав лучшее в самой себе; ни один иностранец не может дать ей того спасения, которое может быть достигнуто национальными методами, присущими этой стране. Его доктрина – это не пассивное сопротивление, а осознание спасения через страдание. Если закон несправедлив, не подчиняйся ему и прими последствия. Не прибегай к насилию, однако если закон несправедлив, то морально ты не обязан подчиняться ему: откажись подчиниться и страдай. Он говорил людям, что они не трусы, призывал их поверить в себя и достичь спасения не прибегая к посторонней помощи, но полагаясь на собственные силы. Вот в чем, по словам г-на Даса, разгадка его дела…Проблема в том, достаточно ли показательны его труды и выступления – которые сами по себе защищают не что иное, как возрождение его страны, – рассмотренные вместе с фактами, свидетельствующими против него в этом деле, чтобы подтвердить его соучастие в заговоре. Собрав воедино все свидетельства, я пришел к выводу, что именно такого доказательства, которое бы позволило признать его виновным в столь серьезных преступлениях, в них нет…»

Приведем здесь несколько отзывов прессы, которыми она откликнулась на оправдание Шри Ауробиндо.

«…Оправдание Бабу Ауробиндо не только сняло тяжелейший груз беспокойства и подозрения с плеч каждого индийца, но и, мы абсолютно уверены, порадовало многих англичан. Выступления самого судьи ясно доказали, что он не мог не питать уважения к этому одаренному человеку и испытал великое облегчение, найдя возможность признать его невиновным. Однако газета Чоурингхии («Стейтсмен») никак не могла успокоиться! Вместо того, чтобы найти слова сочувствия к тем страданиям, которые выпали на долю невинного Бабу Ауробиндо, она выплеснула в его адрес поток непростительных инсинуаций: «Он (Бабу Ауробиндо) не может быть полностью оправдан в тех непреднамеренных последствиях своего мистического учения, которое столь мрачным и скорбным образом было истолковано его фанатичными учениками». Так вот, утверждение, что в его учении кроется какой-то опасный мистицизм, – абсолютная ложь. И еще большая ложь – утверждение нашего англо-индийского оракула, что будто те, кто решился бросить бомбу, были его учениками… Выступления, подобные тем, которые позволила себе «Стейтсмен», чреваты последствиями настолько пагубными, насколько они взывают к пагубным страстям определенного класса европейцев в нашей стране.

И далее, какова реальная позиция г-на Нортона как государственного обвинителя? Это позиция полусудьи-полузащитника. Частью его священного долга в качестве председательствующего на процессе является умение любым путем сохранять свой ум независимым от всяческих предрассудков и следить, чтобы восторжествовала истинная справедливость как в отношении обвинителя, так и обвиняемого. Полицейские же должны быть заинтересованы в обвинительном приговоре человеку, которого они арестовали; однако обвинитель Королевского суда должен быть выше столь недостойных чувств. Он должен не просто олицетворять высшую справедливость в обращении с обвиняемым, но должен также указать на ошибки, если они будут допущены защитой. Однако, как заметил г-н судья, все мы знаем, что обвинение, то есть г-н Нортон, заинтересовано в признании Ауробиндо Бабу виновным и таким образом допускает по отношению к нему и другим обвиняемым величайшую несправедливость, угрожая их защитнику и отказывая в освобождении под залог… Против же Бабу Ауробиндо не только нет ни малейших доказательств, подтверждающих его вину, но при необходимости вполне можно было бы представить поручительства в его защиту. И все же он вынужден был гнить в застенках почти целый год! Нужно ли напоминать читателю об ужасах тюремной жизни индийца, находящегося под следствием?». [198]

Следующий отрывок был опубликован в «Басумати» под заголовком «Приди, о Богоподобный Ауробиндо»: «Ауробиндо! Со скорбью отмечая острую нехватку еды в доме твоей Матери, в домах твоих сестер и братьев, ты с улыбкой отведал жалкой тюремной пищи. Видя нужду в одежде твоей Матери, твоей родной страны, ты принимаешь рваные тюремные обноски как украшение. Обнаружив, что твоя возлюбленная Мать лишена права говорить, ты дал обет молчания. Кто еще так, как ты, всем сердцем и всей душой служит своей Матери? Ауробиндо, приди! О, сын Матери-Родины, более любимой, чем сама жизнь, приди, приди! О, преданный слуга Матери, позволь сегодня нам от лица Матери служить тебе! Приди же, о преданный сын, вкушающий сейчас тюремную пищу, позволь нам поднести к твоим губам самые лучшие блюда, приготовленные Матерью. Приди! О, суровый аскет, одетый в рваные тюремные лохмотья, позволь нам исполнить свой братский долг и облечь твою сияющую золотом фигуру в прекраснейшие одежды, сшитые Матерью. Приди же, о ты, прославивший тюремные оковы, великий герой, давший клятву Свадеши и водрузивший на свою главу лучезарную корону славы, которой коснулась святая пыль с ног Матери и на которую мы призываем всех богов ниспослать тебе благословение. Приди же, о молчаливый аскет; позволь в благосклонном приветствии тебе протрубить в миллионы раковин и пропеть миллионами уст песни во славу твою, так чтобы звуки их донеслись до всех стран света! Приди же, о Ауробиндо, торжественный избранник новой патриотической веры, приди! О святой Ауробиндо, познавший истину! Приди! О Ауробиндо, уподобившийся Богу! Приди, о ты, плоть от плоти Индии! Приди, приди, позволь сегодня миллионам братьев и сестер в один голос приветствовать твое возвращение домой!». [199]

Как же вели себя во время этого затянувшегося судебного процесса другие заключенные, арестованные вместе со Шри Ауробиндо, молодые люди в возрасте от шестнадцати до двадцати лет? Посмотрим, что рассказывает об этом сам Ауробиндо: «…Позвольте мне рассказать о мальчиках – моих товарищах по несчастью, моих сокамерниках. По тому, как они держались на суде, я уверовал, что в Бенгалии выросло новое поколение, что на коленях у Матери взлелеяны дети новой закваски, нового склада… Один взгляд на этих мальчиков порождал уверенность, что в Индию вернулись люди совершенно иной культуры, высокие духом, неукротимые герои другой эпохи. Эти открытые, бесстрашные взгляды, этот беззаботный, бодрый смех, эти мужественные черты, исполненные силы духа, непоколебимой даже в столь мрачных обстоятельствах, эта добросердечность, отсутствие печали, беспокойства и признаков страданий были приметами не тех индийцев, что погрязли в невежестве и апатии, – а предвестников нового века, новой расы, нового образа действий. Если они и были убийцами, то очевидно, что чудовищный образ убийц не затмил их истинной природы; в них не было ни намека на жестокость, фанатизм, бессердечие. Не заботясь о будущем, не беспокоясь о результатах, которыми закончится процесс, они проводили дни в заключении как играющие дети, в веселье и радости, в учениях и размышлениях. Очень быстро они установили дружеские отношения с тюремными властями, сипаями, [200] осужденными, охранниками-европейцами, следователями и судебными представителями; они рассказывали друг другу какие-то истории, обменивались шутками, не делая различий между великими и малыми, друзьями и противниками. Часы судебных заседаний бывали им скучны, поскольку они не питали никакого интереса к слушаниям дела. У них не было книг, чтобы читать, им не разрешали разговаривать, чтобы хоть как-то скоротать эти часы… Даже те, кто занимался йогой, не научились еще медитировать среди гудящей массы людей. Для них эти часы тянулись особенно тяжело. Сначала кто-то из них пытался брать с собой книги; этому примеру последовали другие. Возникла странная сцена: идут слушания, решается судьба тридцати или сорока обвиняемых, результатом может стать смертный приговор через повешение или пожизненная каторга – и несмотря на это, они сидели и читали: либо романы Банкима, либо Раджа-йогу Вивекананды, либо Науку религии, Гиту, Пураны или Европейскую философию». [201]