Чтение онлайн

здесь, среди нас. Вот они! – Он протянул руку по направлению к штундистам и замер в

величественной позе, любуясь своим ораторским эффектом.

– Сии омраченные нечестивцы, возмнившись и вознесясь невежественным умом, вздумали,

в продерзости своей, отметать церковь, священство, святые иконы и нашу православную веру.

Разберем сие, братья, по статьям.

Он разложил по соломинке учение штундистов и стал разбирать его по статьям, сыпля

текстами и ссылками на святых отцов, щеголяя своей теологической ученостью перед

образованной частью публики.

Мужики таращили глаза, ничего не понимая. "Вот оно, заклинание-то, и есть", – думали

они.

Но у Паисия были и другие орудия.

Разметав твердыню своих противников и не оставив камня на камне, Паисий разгладил

бороду, потер свои белые руки и уже другим тоном начал:

– Видите, братья, сколь много темноты в учении сих лжеучителей.

Православные чувствовали сами великую темноту в головах и готовы были поверить этому

на слово.

– И что же творят? Иконы святые поругают, на дрова колют, в огонь вметают, горшки

покрывают, святые просфоры на снедь псам выбрасывают!

По церкви пробежал ропот ужаса. Это православные понимали.

– И что же? Мы будем дозволять? Будем терпеть, как ругаются над святыней эти еретики,

богохульники?

Паисий понемногу увлекся и, забыв про благородную половину своих слушателей,

принялся ругать штундистов, сперва по-ученому, называя их и семенем иродовым, и костью, и

плевелами, а потом, перейдя на более простой и понятный слушателям язык, стал ругаться

совершенно попросту, обзывая их аспидами, христопродавцами, мерзавцами, бусурманами и

анафемами. В самый разгар речи глаза Паисия упали на хмурое лицо Валериана и его отца,

которые стояли в передних рядах и были, видимо, возмущены грубостью проповедника.

Паисий смутился и замялся на полуслове. Он очень дорожил мнением благородной

публики. Он, впрочем, скоро оправился и кое-как закруглил фразу. Но заключение проповеди

вышло какое-то слабое. Он раздвоился и, желая угодить и чистой и черной публике своей, не

угодил никому. Только отец Василий был безгранично и одинаково всем доволен. Он не спускал

все время умиленного взгляда с проповедника, чамкал от удовольствия губами и при каждом

тексте или резкой выходке шептал про себя:

– Ловко! Так их, так их, анафем!

– Аминь, – провозгласил наконец Паисий и с легким наклонением головы юркнул в

ризницу.

Затворив за собою дверь, он опустился на кресло и тяжело вздохнул. Он был недоволен

своей проповедью и собою. А теперь, как нарочно, ему приходили в голову мысли и выражения

одно другого лучше, пока он сидел тут, бледный не от усталости, а от злости. Такой был случай,

и упустить его! Ему нередко приходилось бывать в таком настроении после своих проповедей:

вихрастый служка знал это хорошо и старался не попадаться ему под руку. Но никогда так не

бесился он, как сегодня.

Паисий не замечал, как минуты бежали за минутами, и не удивлялся, что ни отец Василий,

ни дьячок не приходят в ризницу.

Они оставались в церкви, где в это время совершалось кое-что совершенно непредвиденное.

Когда Паисий скрылся, народ стоял несколько минут в недоумении, расходиться ли, или

нет? Все шли в церковь в ожидании чего-то необыкновенного, и вдруг они услышали

посредственную проповедь – и больше ничего. Все стояли в нерешительности и чего-то ждали.

Галя посмотрела на Павла.

Лицо ее то бледнело, то вспыхивало от какой-то внутренней борьбы. Она волновалась,

точно его чувства передались ей по невидимой электрической проволоке. Ей стало страшно и

тоскливо, точно ей самой предстояло что-то сделать, и она стыдилась, и робела, и не могла.

Павел подвинулся вперед и, сделав над собой невероятное усилие, вскричал:

– Православные, позвольте слово молвить!

Галя так и ахнула. По церкви пробежало волнение. Все глаза устремились на Павла.

– Ах ты анафема, вот что выдумал! Да как у тебя язык повернулся заговорить в храме

Божием? – раздался сердитый окрик отца Василия.

Но в это время к нему подошел Валериан.

– Да отчего бы вам, батюшка, не позволить? – шепнул он. – Ведь вы же его потом в лоск

положить можете. А то скажут люди, что вы побоялись с ним в состязание вступить.

– Что? Чтоб я, иерей, побоялся в препирательство вступить с этим сиволапым? Да я

скорей… – он хотел сказать: морду ему исковеркаю, но вовремя удержался и сказал с

неожиданной для всех сдержанностью: – Ну хорошо,, можешь говорить. Послушаем, чему ты

нас поучать хочешь. Хоть и сдается, что ты как будто молоденек для этого.

Это было умно и просто.

Отец Василий не мог бы ругательствами так испортить для Павла его аудиторию. Павел это

почувствовал, и волнение его настолько усилилось, что несколько секунд он не мог выговорить

ни слова. Крупные капли пота выступили у него на лице. На него жалко было смотреть.

– Чего боишься? – шепнула ему Ульяна. – Бог внушит тебе, что говорить.

Павел встрепенулся.

– Господи вседержителю, ты, отверзавший уста немым, развяжи язык мой, да не посрамлю

имени твоего!

Он хотел сказать это про себя, но, неожиданно для самого себя, проговорил это громко.

Опять волна симпатии хлынула в его сторону, и робость его как рукой сняло. Краска вернулась

на его щеки. Исчезли спазмы в горле. Он поднял голову и заговорил смело и вольно, точно он

стоял перед простым штундистским собранием!

– Братья, не мне, темному человеку, поучать вас. А хочу слово молвить про нашу веру, про