Штундист Павел Руденко
Шрифт:
громко, было достаточно, чтобы произвести среди братии замешательство и недоумение. По
тому, как Павел произнес свой отказ, было ясно, что это не выражение обычной в этих случаях
скромности. Никто не решился его уговаривать, до такой степени было очевидно, что это было
бы некстати. Что же мог значить этот непонятный и решительный отказ? Братья стали
переглядываться и перешептываться.
– Как же быть? Кого выбрать?
– Братья, – сказал Кондратий, – отложим это дело. Бог просветит и научит нас всех.
Надумаемся мы, и Павел пусть подумает. Пути Господни неисповедимы, и он посылает на нас
всякие испытания.
Никто не возражал, и собрание молча разошлось.
Глава XX
Для Павла наступили самые тяжелые дни. Недоумение, вызванное его отказом, скоро
прошло. Начались пересуды и догадки, которые сперва были совершенно фантастические. Одни
говорили, что Павел открыл, что он нечаянно совершил преступление и оттого стал такой
унылый и отказался от старшинства. Другие утверждали за достоверное, что он зачитался
Писанием и, занесшись умом, замышляет основать какую-то новую веру. Потом догадки
переменились, и толки стали назойливее, получив некоторое фактическое основание.
Не будучи в состоянии справиться с мучившими его сомнениями, Павел пришел к
несчастной мысли обратиться к отцу Василию, как единственному ученому в вере человеку, от
которого он надеялся получить разъяснение. Утром, когда он знал, что отец Василий должен
быть дома, Павел зашел к нему с малым приношением, которое оставил на кухне. Отец Василий
удивился его приходу, однако принял его радушно и даже усадил на стул: он не был спесив и
держал себя просто. За это прихожане многое прощали ему.
– Ну, что тебе? – спросил он.
– Вот, батюшка, – начал Павел, – я хотел вас спросить насчет одной вещи. Встретился я с
одним человеком ученым, и он мне насчет Иоаннова Евангелия сказал, будто ученые люди
нашли, что оно не Иоанново и что много есть в Писании такого…
– Как? Что? – вскричал отец Василий, краснея от гнева. – Так ты вот куда! Ах ты
разбойник, безбожник! Вот ты куда гнешь…
– Да нет, батюшка, я тут ни при чем, – Павел старался его успокоить. – Я сам…
Но отец Василий не хотел ничего слышать.
– Пошел вон! Вон сию минуту, чтоб духу твоего здесь не было…
Он закашлялся и не мог говорить дольше. Все попытки Павла объяснить ему в чем дело
были безуспешны.
Отец Василий так его и прогнал, ничего ему не сказавши, и потом стал всюду ругать Павла
и штундистов за то, что они Писание отвергают и Бога не признают.
Между штундистами прошла весть, что Павел ходил к попу. Иные подозревали, не задумал
ли он вернуться к православию. Другие повторяли то же, что отец Василий: что Павел совсем от
веры отметается. Стали припоминать, что в городе Павел много путался с молодым барчуком,
открытым безбожником, и даже ехал с ним вместе обратно, и решили, что он от него-то и
заразился и впал в грех сомнения, который всего труднее извиняется сектантами.
Мало-помалу отношение к Павлу переменилось. Его стали чуждаться не только свои, но и
православные. Штундистская община была так возбуждена по поводу его, что и православные,
которые обыкновенно ничего не знали об их внутренних делах, стали догадываться, что у них
что-то неладно и что Павла его единоверцы почему-то чуждаются. И странно, хотя штундистов
в деревне не любили, однако тут православные приняли приговор штундистов на веру и тоже
стали сторониться от Павла и в свою очередь сочинять про него всякие небылицы.
Ульяна ревниво прислушивалась ко всем этим толкам и не могла удержаться, чтоб не
передавать их Павлу. Она негодовала на людскую глупость и непостоянство и втайне надеялась,
что, быть может, раздражение заставит Павла бросить то, что она считала его непонятной
"дурью". В последний год, если Лукьяну случалось когда отлучаться, Павел всегда исполнял за
него все обязанности старшего брата, и все, мать в особенности, так и смотрели на него, как на
его будущего заместителя. А теперь вдруг – на поди! Ни с того ни с сего он отказывается и из
первого человека в общине становится последним. Она жестоко мучилась, хотя перед сыном
старалась этого не показывать. Но Павел это видел и глухо страдал. С матерью о своих
сомнениях он не заговаривал, да и вообще почти ни о чем не говорил. Он весь ушел в себя, в ту
внутреннюю борьбу и ломку, из которой он не видел выхода. После жгучей боли и ужаса
первых дней на него нашла тупая апатия. Он стал как-то равнодушен ко всему и ко всем. Раз
при нем кто-то заговорил о Гале и Панасе: они должны были скоро венчаться, потому что
приближался великий пост, когда православных не венчают.
Павел выслушал это известие совершенно безучастно: даже ухом не повел, точно никогда в
жизни не думал о Гале. Сердце его застыло и закаменело и, казалось, утратило способность
трепетать от радости и сжиматься от горя.
На моленья он продолжал ходить, но сидел в стороне и никакого участия ни в чтении, ни в
собеседовании не принимал. Службу обыкновенно вел Кондратий, а когда его не было – кто-
нибудь из других старших братьев. Старики, руководители общины, держались тверже толпы.
Они помнили Лукьяна и надежды, которые он возлагал на своего молодого ученика, и стояли
твердо против враждебного течения. Нужно было дать парню подумать, собраться с духом:
лукавый силен и всякие проделывает с человеком вещи. Они-то и удерживали общину от
окончательного выбора наследника Лукьяну. Между ними было решено ждать до великого
поста.
Раз – дело было в субботу – Павел возвращался с моленья домой. Матери с ним не было.
Она перестала ходить в последнее время на собрания, отговариваясь то работой, то нездоровьем.