Чтение онлайн

Глава 3. Служба полицейская.

Единственное, чем всякий честный человек должен

руководиться в своих поступках, это справедливо или

несправедливо то, что он делает, и есть ли это деяние

доброго или злого человека.

Сократ.

Будь она проклята, служба полицейская. Второй год драгуны Веселовского рыскали по брянским лесам. Лихих людишек отлавливали, за разбойниками гонялись. Одну партию воровскую поймают, глянь, через месяц новая объявляется. Из-за рубежей польских приходят. Сколь уж раз помещики жалобы отсылали в Сенат, что людишки их по подговору польских обывателей за рубеж подаются, пожитки помещичьи пограбя. Шляхта польская помогает беглым, дает оружие и порох, а потом посылает в Россию для воровства, разбоя и грабежа.

Полковник Панов, в Польшу посланный для сыску беглых, доносил в Сенат, что оных здесь обретается до миллиона человек. Одна польская Лифляндия была сплошь заселена русскими беглецами, преимущественно раскольниками. Поляки соглашались вернуть беглых солдат и преступников, но никак не крестьян, растолковывая, что крестьянин не есть «дезертир». Полковник объяснить старался, что слово «дезертир» не русское, и не польское, а немецкое, по-русски означает «беглец». Многие из крестьян бежавших за уголовные преступления в розыске состоят. Один утопил жену, другой человека убил, третьи, сговорившись, дом помещичий сожгли и разграбили, и так далее.

Канцлер литовский, князь ясновельможный Чарторыйский уклончиво объяснял Панову:

– От самой императрицы русской зависит, чтоб впредь беглых за рубеж не было, да и прежние возвратились. Пусть ее величество амнистию объявит, обещает возвратившимся свободу от податей на несколько лет и построение слобод для жительства, а раскольников обнадежит, что впредь им утеснения никто чинить не будет.

Шляхта высказывалась откровеннее:

– Когда Карл XII пошел на Украйну, ваш царь Петр всех жителей польских пограничных областей выселил в Россию. Откуда оные возвращены не были. Вот и мы отдавать никого не намерены.

Ксендз Аскирка, сорока деревнями владевший, где русские беглые в основном проживали, кричал дурным голосом на Панова:

– Что бы министры в Варшаве не удумали, я на их предписания и смотреть не буду. В прошлую революцию ваши русские полки забрали добра у меня разного на 100 000 талеров, да 90 человек сбежали с ними. Уйди, полковник. Скройся! Ни отдам никого. А то и с тобой поступлю плохо.

Только накроют драгуны одну шайку, как жди следующую. Пойманных сперва вязали, после колодки деревянные навешивали. Куда девать-то их в лесу. Так и таскались с отрядом вместе. Веселовский отписывал начальнику корпуса генералу Фролову-Багрееву:

– Оных колодников со мною до двухсот обретается. Куда девать ума не приложу. По рукам связывают. Драгуны то ж поизносились донельзя, лошади совсем плохи стали.

Наконец, последовал указ прекратить сыск, полку собраться в Севске и следовать в Малороссию, где квартировать в Молдавском гусарском полку. Обратился было Веселовский с просьбой об отпуске, но отказано было:

– Дескать, вы, премьер-майор, в 45-м годе были в полугодовалом отпуске. Полки по сей день не укомплектованы. Отпускать кого-либо высочайше не велено.

И все тут.

Одно радовало – письма от Эвы шли регулярно. Жили они в достатке, у родителей. Машенька росла. Седьмой год уж пошел. «Да такая умница!» - писала Эва. Скучал Веселовский по семье. Ночами теплыми сидел под небом украинским звездами усыпанным, дышал воздухом степным полынно горьким, грустил. Думалось:

– Как они там? Как Машенька? Небось совсем по-русски говорить и не научиться.

Вспоминал смех детский, ручейком серебрящийся, кудряшки льняные, запах младенческий, чистый и молочный. Опускал голову на грудь майор, вздыхал тяжко. Служба…

Два года простояли драгуны в Малороссии. Время тянулось тягуче. Полк окреп, людьми и лошадьми пополнился, отъелись на харчах обильных. Да случился в лето 1754 года неурожай сильный. Ко всем бедам еще и саранча добавилась. Мало того, что хлеба не уродились, тут с небес и эта напасть свалилась. Как косой невидимой прошлась, только стебли голые оставляя после себя. Тучей черной падала на поля. Челюсти безжалостные колосья перемалывали. Треск стоял ужасающий. Опасаясь падежа лошадиного, указ поступил:

– Полку Санкт-Петербургскому драгунскому следовать не мешкая в Белгородскую губернию. На постой встать в городах Старый и Новый Оскол.

Снова драгуны в службу полицейскую окунулись.

Жил-поживал в селе Семеново Севского уезда провинции Брянской отставной маеор Андрей Сафонов. Белый, как лунь. Седьмой десяток разменял старик. Ранен был тяжело в первую шведскую войну, по ранению и отставку получил полную. В именьице от родителей покойных доставшемся проживал благополучно. Крепостных душ имел сотни полторы, с бабами да детишками. Жили не богато, но и грех было жаловаться. Для крестьян отставной маеор барином был добрым. То рыбу ловил неводом с мужиками, то на сенокос становился. Долго, правда, работать не мог. Кашлем заходился. Рана грудная все давала знать себя. Дворовые все жалели его. Жена маерова, Анна Сергеевна, три года, как померла. Горевал сильно старик. Дочка у него имелась, в Москве проживала. Замужем. За Василием Петровичем Суздальцевым, приемным сыном друга маерова Петра Суздальцева, что погиб, когда Гилянь персидскую завоевывали. И зачем скажите воевать-то ее надобно было. Все едино, императрица Анна Иоанновна обратно ее персам вернула. А сколь кровушки-то русской пролилось. Дочка с мужем, подполковником полка пехотного приезжала уже после похорон. В Москву звала отца, да не согласился он:

– Здесь моя Аннушка похоронена, здесь и я помереть желаю. Куда мне от нее-то.

Так и доживал свой век Сафонов.

Все хорошо было бы, да повадились соседи его помещики Львовы покосы крестьянские собаками и лошадьми травить. Охотой псовой развлекались, зайцев гоняли, да своих полей им мало показалось, вот на чужие и позарились. Крестьяне Сафонова воспретить хотели, да насмеялись над ними приказчики Львовых, плетьми отходили, приговаривая:

– Не сметь, холопы, забаве барской мешать! Ишь, что удумали.

Одел отставной маеор мундир поношенный, расчесал волосы белые, сам к соседям съездил. Устыдить хотел. Да не вышло. Приехал к Львовым в именье их Глыбочки, а там пир горой. Собралось братьев Львовых целая троица. Сам хозяин Акакий Львов, асессор коллежский, брат его старший Петр – советник титулярный, да младшенький Василий – корнет полка кирасирского. Насмеялись над стариком израненным, со двора выгнали.

– Иди, иди себе, покуда цел, убогий! Не тебе худородному нам указывать. – Акакий кричал прямо в лицо.

– Пень старый, труха сыпется, а туда же – кирасир боле всех изгалялся.

Хорошо собак не спустили. Вернулся Андрей Сафонов огорченный сильно в село свое Семеново. Просьбу подал в канцелярию городскую, чтоб уняли Львовых. Только не в Севск обратился, а в Карачев. По той причине, что дорога на Севск через земли Львовские проходила. А те рогатками ее перегородили. Кордон устроили. Всех проверяли, кто поедет. Озоровали порой Львовские приказчики. То с купца проезжего мзду снимут, а не согласиться добром, так и побить могли. То крестьян чужих пороли. Так просто. Для острастки. Да и воевода в Севске в свойстве состоял со Львовыми. Вот им все с рук и сходило.