Чтение онлайн

Из канцелярии Карачевской отписали в Сенат. Так и до Петербурга дошло. А в столице, в Синоде, обер-прокурором заседал сродственник Львовых. Он обжаловать поспешил. Дескать не по той канцелярии прошение подано, и Сафонов сам стакнулся с воеводой в Карачеве. Сенат внимания не обратил на встревательство, постановил Карачеву жалобу разбирать. Пока суть да дело, прознали про жалобу маеора отставного братья Львовы. Взъярились. Особенно буйствовал младший – корнет кирасирский. Кричал в запале:

– Проучим дурака старого. Нам, полкам кирасирским, рыцарству истинному, негоже терпеть оскорбления.

Остальные братья рассудили:

– По всем правилам проучим. Воинство соберем из крестьян и дворовых наших. Ружья с саблями выдадим. Приказчики за ахфицеров сойдут. А тебе, корнет, возглавить доверяется.

Собрали 600 человек. Помещики и приказчики верхами, крестьянство пешком. Рано утром в поход выступили. Даже двух попов взяли. С версту отошли от имения своего, остановились. Местечко славное выбрали. Возле рощи сосновой, у колодца. Попы молебен отслужили с водосвятием. Все к образам приложились, поклялись хозяевам своим стоять крепко, а кто не устоит, того колоть до смерти. После молебна помещики приказали дворовым вина хлебного выдать всему крестьянству. Сами выпили, как следует. Один из приказчиков, тайно посланный к Сафонову, вернулся и поведал, ухмыляясь:

– Крестьяне Сафоновские на косьбу вышли.

Подкрались Львовы с воинством своим аки тати. И напали на безоружных. Сперва залп ружейный учинили, а потом, ружья за спину закинув, с саблями наголо бросились. Корнет на кобыле скакал впереди, сам палашом рубил разбегавшихся. Остальные Львовы с приказчиками верхами от леса отсекали несчастных, дабы сбежать никому не удалось. Пешие драку страшную учинили. Рубили, да приговаривали:

– Будет знать Андрюшка ваш, каково жаловаться!

Да не драка то была. Смертоубийство сплошное. 11 крестьян на месте положили, да позже еще 45 от ран умерло. А там ведь не только мужики одни были, но и бабы. Никого не щадили, ироды. Пока спасшиеся от побоища до села добежали, пока Андрей Сафонов, на возраст свой преклонный наплевав, ружья собирал, да своим раздавал, пока добежали, от обидчиков и след простыл. Одни мертвые, да умиравшие на поле остались. Завыл зверем маеор старый, рухнул в траву скошенную, густо кровью безвинной пропитанную, насилу подняли его крестьяне, в село отнесли. А убитых погрузили на подводы, да по избам. То-то стон, да рыданья стояли над деревней.

Проведали власти про злодеяния Львовские, солдат затребовали в помощь. Полк Санкт-Петербургский драгунский шел тем временем на Белгородщину. От полка оного рота была востребована в Брянск. Да чтоб штаб-офицер с ней.Веселовский сам вышел в поход с восьмой ротой капитана Измайлова.

Глава 4. Слуги государевы.

Если хочешь быть беспристрастным судьей,

смотри не на обвинителя, а на само дело!

Эпиктет, римский философ-стоик.

– Ни мужиков, ни баб, никого не пожалели ироды! – горестно сказывал Сафонов офицерам полка Санкт-Петербургского. – Кого постреляли, кого порубили. Баб многих обесчестили, а то и до смерти потом забили. Особливо Васька Львов злобствовал, а еще и офицер.

– Как офицер? – Изумились Веселовский с Измайловым.

– Да так вот! – Рукой махнул маеор старый. – Корнет он. Полка кирасирского. Вот и тешил руку правую, рубил на все стороны, копытами топтал. Посмотри, судари мои. – Вскочил старик, слезы рукавом вытер, отошел в сторонку и занавесь полотняную, что горницу разделяла, распахнул. – Вот они, сиротинушки остались. На двух широких лавках, одеялами засланных, в кучку сбились ребятишек с десяток. Самой старшей лет восемь, а младшенькому годика два.

Офицеры поднялись молча из-за стола, на детей ошеломленно уставились. А те на них. И ни гу-гу. Ни слезинки, ни рыданий, лишь глазенки испуганные, да вопрошающие, на взрослых глядят.

Ком в горле встал у Алексея, да и капитан Измайлов молчал насупившись. А мальчонка, тот, самый маленький, вдруг спрыгнул на пол, и к Веселовскому. Подбежал, ручонки протянул бессловесно: «Возьми мол, дяденька»

Все в душе перевернулось у Алексея. Машеньку вспомнил вмиг. Также тянулась к отцу. Подхватил мальца, прижал к щеке, запахом детским задохнулся взволнованно. А тот ручонками шею обнял и прошептал тихо-тихо: «Тя-тя». Не шелохнувшись, стоял маеор Веселовский, тельце шуплое теплое к себе прижимая, чувствуя, как сердечко-то детское колотится, там за ребрышками, словно птичка малая в клетке. Да и мальчонка сам, как воробышек, вихры светлые во все стороны торчат.

– Как кличут? – чуть слышно спросил Веселовский старика. Голос совсем пропал.

– Да Петром нарекли родители покойные. Васька Львов, паскуда, зарубил обоих. – Сафонов опять смахнул слезу стариковскую, вдруг опомнился, засуетился, - Давай, давай, заберу мальчонку, ишь на шею кинулся человеку незнакомому. Обознался, знать.

– Петром, говоришь, - головой помотав, дескать, оставь, пускай на руках посидит, ответил Веселовский.

– В честь государя нашего, Петра Лексеевича Великого, назвали - пояснил маеор отставной. – Да друга моего покойного, Петра Суздальцева, земля ему гилянская пусть пухом будет. Вместе слугами государевыми сколь лет были. – Перекрестился.

– Погиб? – вставил Измайлов.

– Погиб сердешный. Мы с ним, почитай, с самого начала войны той шведской, при Петре Лексеевиче, бок о бок прошли. А Петьку-то, при Калише ранило сильно, в здешних местах в полку гарнизонном служил одно время, опосля вновь в наш полк определился, это уж Полтавскую викторию мы одержали, затем в Финляндии в делах были… Вот там уж и меня зацепило крепко. Вчистую. А Петька ништо… Зато в Гиляне персидской сложил буйну голову. – Старик занавеску задернул, на лавку опустился, пригорюнившись.

Офицеры тоже присели. Веселовский так мальчонку на груди и держал, гладил головку пушистую. А малыш и уснул. Долго еще сидели втроем. Вспоминали службу государеву.

К Глыбочкам львовским подошли еще в сумерках предрассветных. Сафонов порывался отправиться с драгунами заодно, но Веселовский головой покачал:

– Нет, сударь. Вам остаться придется! И, - увидев, что старик хочет что-то возразить, - сие не обсуждается! – закончил фразу твердо.

На околице Веселовский шепотом велел спешиться. Измайлову приказал с двумя взводами сигнала условного ждать, а сам с остальными драгунами к усадьбе стал подбираться. Мужиков дозорных связали тихо, без шума. В глотки кляпы вогнали. Не пискнешь. Лишь глазами вращали ошалело. Зато уж дверь парадную Веселовский сам ногой вышиб. С треском.

– Вяжи всех подряд, драгуны. Воры здесь одни. Не церемониться.. – рявкнул маеор во весь голос. И сам вперед рванулся. Палаш наголо. Уж очень хотелось ему корнета того сыскать, в глаза подлые глянуть. Да не повезло сперва. Не на ту половину дома попал. Одни девки сенные с писком по комнатам разбегались. А вот с другого конца выстрел раздался, затем еще один.

– Ого! Дело началось. – Подумал Веселовский и назад рванулся. И точно, в зале большой, диванами да креслами огородившись, все братцы Львовы собрались. Это они стреляли. Два драгуна раненных на полу в муках корчились, а остальные замерли в нерешительности. Господа все ж… непривычно.

– Что встали? – тяжело дыша от бега, на ходу бросил Веселовский. Солдаты было двинулись, но один из Львовых, самый молодой да рослый, в камзоле военном на голое тело напяленном, как завопит:

– А ну стоять, холопы! На кого руку поднимаете? – и палашом замахнулся.

– Так значит… - уже успокаиваясь, зловеще произнес Веселовский. А про себя понял, что перед ним он, корнет кирасирский. Перед всеми красуется, - значит, супротив слуг государевых пошли? Солдат царских погубили? А, воры? – выкрикнул слова последние.