Сидней Рейли: шпион-легенда XX века
Шрифт:
Постепенно у меня стали появляться сомнения. Дававшиеся мне поручения смущали меня. Доверие к «Тресту» уменьшалось и сменилось в моей душе тревогой и темными предчувствиями. Но мысль о Марии прогоняла всяческие сомнения, а противоречивые сведения о Сиднее заставляли меня идти до конца по избранному пути. И все-таки меня не покидала мысль о том, что в «Тресте» сидят предатели.
Когда Мария приехала в Париж, я поделилась с ней своими подозрениями. Помню, как при первых моих словах она вскочила и крупными шагами стала мерить комнату.
– Мария, – сказала я, – обещайте, что вы не сообщите об этом разговоре вашим начальникам в России.
– Нет, нет, – перебила Мария, – я не могу обещать! Они должны все знать. Если у вас есть какие-нибудь подозрения, пожалуйста, не говорите мне ничего. Можете сообщить их генералу К., но не мне.
– Почему?
– Потому что я должна сообщить все, понимаете, все в Москву. Вы не знаете руководителей «Треста». Мы связаны клятвой по отношению друг к другу. Клятвой, вы понимаете?
Я испугалась за Марию. Сердце похолодело. Я умоляла ее остаться в Париже, но Мария со спокойной улыбкой ответила:
– Я обещала вам узнать, что произошло с Сиднеем.
Бедная Мария, она вернулась в Россию, но письма ее становились с каждым разом все более странными. Казалось, что она боится саму себя. Создавалось впечатление, будто кто-то стоит за ее спиной и смотрит, что она пишет. Я мучилась от страха за нее, с нетерпением и беспокойством ждала, когда она снова приедет в Париж. Для меня стало ясно, что над ней нависла страшная опасность.
Наконец, к великой моей радости, она приехала. Как я была счастлива. Ведь она была моим единственным другом в те ужасные дни. Но, Боже, как она изменилась! Лицо ее похудело и пожелтело. От прежнего самообладания и уверенности в себе не осталось и следа. Мария боялась. После долгих расспросов она объяснила, что уехала из России вопреки запрету своих начальников. То, что она нарушила дисциплину, мучило ее. Но это объяснение меня не удовлетворило. Я поняла, что она обнаружила какое-то предательство в «Тресте».
– Вы не должны возвращаться в Россию, – настаивала я.
– Нет, я должна.
– Не думаете ли вы, что вся эта организация задумана для того, чтобы парализовать всякую контрреволюционную деятельность и заманить контрреволюционеров в советские сети?
– Я четыре года работаю в «Тресте». Со мной старые друзья, которых я хорошо и давно знаю. Я посвятила всю себя этой работе. Организация подлинная.
Мария едва успела увидеться с генералом К., как спешный вызов из Москвы потребовал ее немедленного возвращения. Она сейчас же собралась в дорогу.
А из Гельсингфорса от Марии пришло следующее, полное отчаяния письмо:
«Дорогая Пепита!
Катастрофа разразилась, все погибло, все потеряно, осталась только смерть. Разве можно жить после того, что я узнала? Все было ложью, фальшью. Меня провели, обманули, как тысячи других истинных патриотов.
Наша организация полна провокаторов. Они играют руководящую роль в организации и не подпускают честных людей к истокам работы. Каждый раз я подавляла сомнения, но теперь один из членов организации раскрыл мне все. Он только что бежал сюда из России и выдал предателей. Подробности прочтете в газетах. Только теперь стала известна правда, так долго мучившая нас обеих. Но я понесу свой крест до конца и прежде всего должна сказать о самом главном.
Ваш муж предательски и подло убит. На границе он не был. Всю эту комедию придумали чекисты. Его арестовали в Москве и в течение месяца держали на Лубянке в качестве привилегированного пленника. Каждый день его вывозили в автомобиле на прогулку, и во время одной из таких прогулок его закололи в спину по приказу начальника ГПУ Артузова. Его убили без суда, без следствия, как бандита. Все остальное – поездка Сиднея Георгиевича в Петроград, путешествие на границе, засада в Аллекюле и прочее – сплошная ложь. На границе была поднята фальшивая стрельба. Все это было сделано для того, чтобы на следующий день напечатать в газетах о перестрелке с контрабандистами на финской границе и создать впечатление, будто Сидней Георгиевич был убит случайно.
То, что я этого не знала, не снимает с меня ответственности. Его кровь на мне и останется на мне всю жизнь. Смыть ее можно только отмщением или смертью.
Больше ничего сказать Вам не смею. На мне лежит вина за Ваше несчастье. Но я не успокоюсь, пока не отомщу.
P.S. Прошу только об одном: сообщите мне о человеке, которого зовут Александром Опперпутом. Какую роль играл он в савинковской истории?»
Мне было тяжело за Марию. Для нее было страшным ударом узнать, что все четыре года ее обманывали чекисты, что в течение четырех лет она являлась невольной пособницей чекистов, заманивавших в Россию многих людей, что в течение четырех лет она верила предателям и ради них жертвовала своей жизнью.
Рассказу о Сиднее я все же не поверила и имела для этого достаточные основания. Мне удалось связаться в Москве с информированными людьми, не связанными с «Трестом», и они сообщили мне, что в декабре 1926 года Сидней Рейли находился в тюремной больнице ГПУ, что с ним прилично обращались, но что он был не вполне в своем уме. Сведения эти были получены непосредственно от одной из сиделок, ухаживавших за больным. Недавно она сообщала, что Сидней поправился и переведен в другой госпиталь.
Судьба бедной Марии меня страшно волновала. Из ее письма я поняла, что Опперпут бежал из России и выдал провокаторов. Я отлично помнила роль, которую Опперпут сыграл в деле Савинкова.
В тот же день я отправила Марии телеграмму: «Не верьте новой лжи. Не доверяйте О. Человек он подозрительный и давно изолгавшийся. Посылаю по почте подробные сведения о нем».
25 мая 1927 года Мария ответила мне:
«Дорогая Пепита!
Только что получила Ваше письмо, в котором Вы сообщаете о всех прошлых мерзостях человека, присоединившегося к нам. Я знаю все это из его собственных уст – он ничего не скрыл. Он подтверждает многое. Он говорит, что был вынужден под пыткой выдать все, что знал, когда его арестовали в 1921 году, но уверяет, что прежде никогда не был провокатором. Правду ли он говорит, я не знаю. Но теперь он как будто ведет себя искренно, полностью все разоблачает, помогает иностранным представителям разбираться в провокационной работе и спасать своих агентов, одним словом, деятельно разрушает всю работу, которую ГПУ вело в течение пяти лет.
Конечно, все прошлое говорит против него. Вся моя душа возмущается против него. Но когда я подумаю о том, что один из многих тысяч посмел восстать против всемогущества ЧК, нашел в себе силы сбросить величайшее бремя, я чувствую, что подло отворачиваться от него и отказывать ему в помощи в такую минуту. Бороться с врагом можно тогда, когда он крепок и силен, а не тогда, когда он сам отдается вам в руки.
Оправдывать его, конечно, я не собираюсь, об отвратительном прошлом также не хочу говорить, но твердо считаю, что мы должны ему помочь реабилитироваться и искупить прошлое своей собственной кровью или кровью своих недавних хозяев. Он говорит, что такова его собственная цель, и я собираюсь его испытать. Если я снова ошибусь, тем хуже для меня. Но если я права, то мы в нашем деле получили неоценимого помощника, знающего наших врагов лучше всех нас.
Можно ли с уверенностью сказать, что он продолжает вести двойную игру? Если же он искренен, то он такая же жертва, как мы все.
Не спрашивайте меня пока о моих планах. Забудьте все, что я писала раньше по этому поводу и никому ничего не говорите. Я надеюсь, что мы скоро увидимся и тогда поговорим.
Прошлое Опперпута не должно мешать нам пользоваться его информацией, как мы считаем нужным. Я считаю, что мы должны широко разоблачить подлые приемы, которыми большевики провоцируют честных людей…»
События опередили это письмо. Генерал К. получил от Марии телеграмму с извещением, что она возвращается в Россию. Генерал немедленно телеграфировал ей с просьбой подождать в Финляндии его приезда и уехал в Гельсингфорс с двумя офицерами. Вернулся он в Париж встревоженный и озабоченный. По его словам, Мария стала невменяемой и совершенно потеряла рассудок. Она ни о чем не желала слышать. Единственной ее целью было вернуться в Россию и отомстить за обман, за предательство, за кровь людей, которых она сама невольно отдавала в руки предателей.
Оставив с ней своих адъютантов, генерал К. вернулся в Париж. Однако вскоре меня ждал страшный удар. Мария обманула их бдительность и проскользнула в Россию вместе с Опперпутом.
Сначала я не поверила. Как могла Мария, так хорошо знавшая большевиков, позволить заманить себя в Россию явному провокатору?
Теперь ничего не оставалось, как ждать вестей о ее гибели. Действительно, не прошло и недели, как советские газеты сообщили об аресте моей несчастной подруги. Не желая отдаваться в руки чекистов, она застрелилась.
Так погибла лучшая из русских женщин, положившая свою жизнь на алтарь борьбы с поработителями ее родины.
Глава 4
Получив известие о смерти Марии, я немедленно написала ее мужу Григорию Николаевичу (Радкевич – его настоящая фамилия). Он находился тогда в Варшаве. Через несколько дней от него пришел ответ на жалком, ломаном французском языке:
«Дорогая мадам Пепита!
Большое Вам спасибо за Ваше милое письмо. К сожалению, у меня нет никаких хороших новостей. Все по-прежнему – лишь грустное и мрачное. Я пишу Вам потому, что знаю, что Вы поймете меня лучше, чем другие. Вы прошли через те же страдания, что и я. Ваше горе было причинено Вам именно мной и Марией. Вы должны были бы нас ненавидеть за все это, но Вы так великодушны, что прощаете нас.
Да благословит Вас за это Господь, потому что иначе существование было бы для меня совершенно немыслимым.
Я не видел Марусю в течение четырех месяцев до всего происшедшего, но из ее последнего письма я мог заключить, что ее страдания были невыносимы и единственным ее желанием была смерть.
Я еще раз хочу сказать Вам, что чувствую себя глубоко виноватым перед Вами, и, чувствуя это, еще раз должен принести Вам мою искреннюю благодарность за весь тот интерес, который Вы проявляли к Марии».
Вслед за письмом Григорий Николаевич сам приехал в Париж. Он явился ко мне однажды утром, бледный, растрепанный, с опустевшим, полным отчаяния взглядом. Можно было подумать, что он пьян или не спал несколько ночей. Горе его было безмерно велико, я не находила утешающих слов и молчала. Мне казалось, что я отчасти сама виновата в гибели Марии. Она ушла мстить за моего мужа, которого невольно выдала чекистам, и отдала свою кровь за его кровь. Молча я сидела рядом с Григорием Николаевичем и смотрела перед собой невидящим взглядом.