Сидней Рейли: шпион-легенда XX века
Шрифт:
– Не надо ехать, – коротко сказал Сидней.
Разговор шел по-русски. Я не понимала ни слова, но внимательно наблюдала за выражением лиц. Это давало мне возможность следить за ходом беседы.
Сидней был тверд и непреклонен. Он говорил мало, но решительно. Савинков был задумчив и часто сжимал рукой подбородок, глядя на других. Деренталь был озабочен, а его жена говорила много и горячо, убеждая моего мужа и Савинкова ехать в Россию.
Московские эмиссары особенно привлекали мое внимание. Тот, которого знал Савинков, был бледен, а его глаза тревожно бегали по комнате. Другой, Андрей Павлович, холодно усмехался и не сводил глаз со своего товарища. Этот взгляд был жесток и проницателен. Картина эта напомнила мне игру кошки с мышью. Тот, которого знал Савинков, видимо, находился во власти панического страха: даже в безопасном, цивилизованном Париже он чувствовал, как щупальца ЧК сжимают его.
Павловский, видимо, написал письмо Савинкову под угрозой смерти. Сидней, казалось, разделял мое мнение. Каждый раз, когда к нему обращались, он твердил: «Не верьте, это провокация». Но Савинков колебался, так как слепо верил Павловскому. Госпожа Деренталь горячо приняла сторону московских эмиссаров и заявила, что немедленно едет в Россию, независимо от того, как поступят остальные.
Каждый вечер мы встречались и продолжали спорить. Эмиссары Павловского иногда присутствовали, иногда нет. Но порознь мы их никогда не видели. И каждый вечер был повторением прошлого: Сидней возражал, Савинков сомневался, Деренталь становился все более озабоченным, а его жена все более многословной. На лбу посланца Павловского выступали капли пота, губы его дрожали. Три недели Савинков обдумывал свое решение. Наконец он решился ехать в Россию с Деренталями и обоими эмиссарами. Савинков выехал с итальянским паспортом в Берлин.
Были приняты все меры, чтобы обеспечить его инкогнито и безопасность. При первой возможности он обещал Сиднею прислать известие о себе. По тем временам это значило, что могли пройти недели. Так и произошло. Дни шли, а известий все не было. Мы жили в постоянном напряжении. Отсутствие вестей было скорее хорошим признаком, потому что о провале и аресте Савинкова большевики не замедлили бы оповестить весь мир. Сидней боялся, что Савинков может попасться случайно.
Первые вести поразили нас страшным ударом. «Известия» в номере от 29 августа сообщили об аресте Савинкова в России. Но самым ужасным стали сведения, которые начали затем приходить каждый день: Савинков приговорен к смертной казни, смертная казнь заменена десятилетним тюремным заключением, приговор отменен, Савинкову возвращена свобода… Антибольшевистская печать, естественно, пришла к заключению, что примирение Савинкова с большевиками было подготовлено еще в Париже.
В ответ на письмо в защиту Б.В. Савинкова, опубликованное в газете «Морнинг пост», Сидней Рейли получил следующее послание от Черчилля:
«С глубоким огорчением я прочел известия о Савинкове. Боюсь, что объяснение, которое Вы даете в своем письме в «Морнинг пост», расходятся с событиями. «Морнинг пост» печатает сегодня подробный отчет о процессе, и я узнаю те же речи, которые слышал от Савинкова в Чекарсе насчет свободных Советов и т. п. В своем письме Вы не объясняете, что заставило его поехать в Советскую Россию. Если правда, что он оправдан и освобожден, я могу только порадоваться. Я уверен, что, если ему удастся приобрести влияние на этих людей, он сделает все возможное, чтобы улучшить общее положение дел. Вообще говоря, то, как большевики обошлись с ним, свидетельствует о том, что они способны вести себя прилично и разумно.
Буду рад всему, что Вы сообщите мне по этому поводу, потому что я всегда считал Савинкова крупным человеком и большим русским патриотом, несмотря на ужасные вещи, с которыми связано его прошлое. Впрочем, трудно судить политическую жизнь чужой страны.
Преданный Вам
Уинстон С. Черчилль».
Вскоре стало ясно, что «Известия» печатают подлинные заявления Савинкова, который предал своих друзей, свою организацию, дело, которому служил, свою родину. Сидней был глубоко этим потрясен, так как высоко ценил Савинкова и считал его героем.
С тяжелым сердцем Сидней вновь взялся за перо и направил в «Морнинг пост» опровержение того, что он в прошлый раз писал о Савинкове.
В ответ пришло второе послание от Черчилля:
«Усадьба Чартеелл, Вестерхэм-Кент, 15 сент. 1924 г.
Многоуважаемый г. Рейли!
С большим интересом прочел Ваше письмо. События развернулись так, как я ожидал. Думаю, что Вам не следует судить Савинкова так жестоко. Положение его было поистине страшно; только те, кто сам проходил через подобные испытания, имеют право вынести приговор. Во всяком случае, я подожду конца этой истории, прежде чем менять мнение о Савинкове.
Преданный Вам
УС. Черчилль».
Савинков писал моему мужу длинные письма из тюрьмы, объясняя свое поведение, оправдываясь и одновременно защищая большевиков. Но муж не отвечал. Измена старого друга была слишком тяжелым ударом для него.
Вскоре на пароходе «Нью-Амстердам» мы уехали в Нью-Йорк. Большевики выиграли первую схватку.
Глава 4
Интерес большевиков к Рейли не уменьшился даже после нашего отъезда из Европы. Я заметила, что один из стюардов на пароходе все время следит за нами, и следит так внимательно, что даже обратил на себя мое внимание. Это был высокий человек, гладко выбритый и которого я бы ни за что не узнала, если бы не его изуродованное ухо. Это снова был Дребков! Сидней вез с собой важные бумаги, и он был уверен в том, что со стороны большевиков будет предпринята попытка овладеть ими.
– Он шпионит слишком открыто, – был ответ Сиднея. – Наш настоящий соглядатай, наверное, кто-нибудь иной.
Прогуливаясь по палубе, Сидней встретил еще одного своего знакомого (тоже русского). С отчаянием я подумала о том, что русские, увы, находятся везде. Это был человек с протезом, одну ногу он потерял на войне. Теперь он жил в Америке.
– Узнаешь ли ты снова этого человека, если снова с ним встретишься? – спросил меня однажды Сидней.
– Думаю, что да. Но почему?
– Это настоящий агент. Стюард лишь ширма.
– Но зачем все эти люди приезжают в Америку? – спросила я. – Неужели за тем, чтобы следить за тобой?
– Не совсем, – ответил мне Сидней со смехом. – Советы стараются получить заем в Америке. И поэтому, кроме своих официальных представителей, они используют также и целый ряд секретных агентов.
Нас приветствовали несколько человек. Колония русских эмигрантов в Америке довольно значительна и была хорошо представлена той группой людей, которая нас встречала. Среди них была Мария Шуваловская, теперь поселившаяся в Нью-Йорке. Ее ужас перед гонениями большевиков был так велик, что она даже переменила имя. Даже в Америке Шуваловская пребывала в смертельном страхе от большевистских преследований. Она категорически отказалась принять какое-либо участие в антибольшевистской деятельности. Жила она уединенно, никому не сообщала своего адреса и изменила свою внешность.
По моему описанию Дребкова она смогла определить, что это агент ЧК, имени его она не знала. Известие о том, что он переплыл Атлантический океан, взволновало ее. Она была уверена, что он приехал в Америку с целью «ликвидировать ее», как принято было говорить у большевиков. Сидней же полагал, что человек со шрамом прибыл в Нью-Йорк для разведывательной работы. Союз Советских Социалистических Республик надеялся получить заем в Америке любыми способами.
Передо мной лежит переписка моего мужа с Е. – старым русским другом Сиднея, проживавшим в одном из прибалтийских городов близ русской границы. При первом взгляде на письма, которыми обменивались Е. и Сидней, можно подумать, что речь идет о торговых делах. В действительности же они были полны важных политических сведений.
Письмо, полученное 24 января 1924 года из Ревеля, я приведу полностью:
«Дорогой Сидней!
В Париже к Вам могут явиться от моего имени Красноштанов с женой. Они сообщат Вам известие из Калифорнии и передадут книгу стихов Омара Хайяма. Если дело Вас заинтересует, попросите их остаться.
А дело заключается в следующем. Они являются представителями треста, который может в будущем приобрести большое влияние на английском и американском рынках. Они думают, что предприятие достигнет полного расцвета не позднее двух лет, но обстоятельства могут сложиться благоприятно уже в течение ближайшего будущего. Это очень крупное предприятие, но говорить о нем пока нельзя из-за опасности конкуренции. Концессией интересуются, в частности, две группы. Одна из них международная, которая хочет раздавить трест. Другая – германская – сама хотела бы вступить в трест, но основатели треста не желают иметь с ней никаких отношений, так как опасаются, что германская группа постепенно приберет все к своим рукам. Поэтому они вошли в связь с небольшой французской группой, представленной менее честолюбивыми людьми. Дело, однако, так велико и серьезно, что они беспокоятся, хватит ли у французской группы сил его поддержать. Поэтому они хотели бы привлечь к совместной работе также и английскую группу. Они отказываются пока сообщать, кто стоит во главе дела. В переговорах с представителями Вы сами увидите, насколько серьезно и реально это дело.
Пишу Вам об этом, так как думаю, что этот план с успехом может заменить тот, над которым Вы в свое время работали и который так катастрофически рухнул. Ваш…»
Письмо это требует пояснения. Калифорния – значит Россия, стихи Омара Хайяма – условный шифр. План, который так «катастрофически рухнул», – история с Савинковым. Письмо, в частности, сообщало, что в России образовалась сильная антибольшевистская организация, в которой участвуют некоторые члены советского правительства.
На это письмо Сидней ответил следующим посланием:
«Дорогой Е.!
Ваше письмо меня чрезвычайно обрадовало. Мне в высшей степени досадно, что сейчас я не могу увидеться с Вашими представителями. Но Вы понимаете, конечно, что, находясь в Америке, я не бросил дела и продолжаю находиться в сношениях с деловыми группами в различных странах.
План, который привезли купцы из Калифорнии, представляет исключительный интерес. Я близко знаю деловые круги Франции, Германии и Англии и глубоко убежден, что калифорнийцы напрасно потеряют время на переговоры с ними. Для этих стран конкуренция, по-видимому, выгоднее, чем участие в общих прибылях.
Что касается денег, то наиболее подходящий для этого рынок находится здесь. Однако получить деньги можно только при условии, если план принял окончательную форму и имеет все шансы на успех, а также при наличии серьезных доказательств, что трест действительно способен справиться с задачей полной реорганизации предприятия. С этими данными в руках можно прежде всего обратиться к крупному представителю автомобильной промышленности (Генри Форду), который может заинтересоваться разработкой патентов, если убедится, что патенты того стоят. Если его удастся заинтересовать, то вопрос о деньгах решится сам собой.
Что же касается более тесной связи с международным рынком, то думаю, только с одним человеком стоит пока связаться, с неукротимым Мальборо (Уинстон Черчилль). У меня с ним сохранились вполне добрые отношения, и в прошлом году (по поводу краха моего большого плана) мы обменялись с ним интересными письмами. Слух его всегда открыт для здравых речей. В одном из писем ко мне он сам об этом говорит.
Вот те несколько мыслей, которыми я хотел поделиться с Вами. Во всяком случае, я был бы рад, если бы калифорнийцы вступили в связь со мной лично либо путем переписки».