Сила Мира
Шрифт:
Эрхавен мне понравился сразу — еще недавно чистый, опрятный, зеленый город с дворцами, утопающими в зелени и древними, величественными площадями. Нищих немного — куда меньше, чем в Темесе и, тем более, Марлинне. Меньше и дворцов, которыми так славится Темеса — они лишь у нескольких могущественных родов: здешняя богиня не одобряет вызывающей роскоши и богатства, нажитого на крови и слезах неудачников.
Война напоминает о себе на каждом шагу. Конечно, наша артиллерия не добивает до центральных и приморских кварталов, но с окраин то и дело раздается грохот настенных орудий. Значит, войска Атаргов тоже ведут по городу огонь… Где-то что-то горит и рушится, по улицам ползет едкий дым, широкие, обсаженные тополями проспекты заполонили беженцы. Сейчас Эрхавен сильнее, чем обычно, напоминает извечного соперника на море — Темесу. По улицам маршируют колонны солдат. Как и в Таваллене, на нас с Жаклин не обращают внимания — на сей раз не благодаря магии. Колдовать в такой близости от вражеского Великого Храма я не рискнул. Здесь чары могут не то что не подействовать, а ударить по мне самому.
— Пошли к Храму, — произносит Жаклин.
— Предлагаешь помолиться благой богине? — язвлю я. — Или с ума сошла?
— Если сейчас кто-то правит городом, это жрицы.
Проклятье, она права! Но как не охота тащиться в это кубло! Лучше уж во дворец Бонаров (они хотя бы не маги враждебной Владыке системы)…
Но Палачи умеют заставлять делать дело — и себя, и других. Вместо того, чтобы искать отговорки, я шагаю туда, где высится огромное, видное из любой точки города и его окрестностей здание — Великий Храм.
Идти не очень далеко — в сущности, Эрхавен, стиснутый кольцом стен, не так уж велик. Но только не мне. Хоть Сила Храма и не пытается расправиться со мной, носителем враждебной магии, но гадит, как может. Вот и сейчас я никак не могу выйти на нужную улицу — будто их кто-то нарочно запутывает. Расспрашивать народ, что бы не советовал Освальд, не с руки: по военному времени могут заподозрить в шпионаже, а применять магию Лиангхара сейчас себе дороже. Мы несколько часов бродим по тесным улочкам Нового города, пока я не плюнул и не расположился в какой-то харчевенке.
Невзирая на ранний час, тут уже собралось немало народу. Юная, симпатичная, но накрашенная и одетая совершенно безвкусно девица трогает струны мандолины, и в душной тесноте харчевенки плывет гордая, яростная мелодия. Я думал, песня, как всегда в Эрхавене, будет о Нарамис, но ошибся. Девчонка поет о событиях прошлого лета.
Тот день погожий, летний запомним навсегда, Не вытравят его летящие года. Он не сотрется в памяти, и не утихнет боль О тех, кто за Эрхавен шел в последний бой. Тот день погожий, летний беды не предвещал, Весь город веселился, весь город танцевал. Свою богиню славил, дары нес в древний Храм, В ответ благая слала благословенья нам. Но в город вероломно, как тать, пришла беда: Прикинувшись сватами, враги пришли сюда. Когда устали люди на празднике гулять, Решили гости дом хозяина отнять. К невестке юной, внуку в покои ворвались: «Не смей сопротивляться, коль их ты ценишь жизнь! Ты в городе правитель, тебя знает народ, Всем прикажи сдаваться, иль вырежем твой род». Предать родной свой город — греха нет тяжелей, Но нет труда страшнее, чем погребать детей. «Согласен на все, чтобы детей своих спасти». — «На улицу Архивную людей всех приведи». Внук Элрика услышал жестокие слова. «Предателем Бонару, — решил он, — не бывать!» Ему всего пятнадцать исполнилось тогда, А больше уж не будет, не будет никогда. Еще у него дева любимая была, Она освободиться из плена помогла. «Бежим, пока возможно! Бежим скорей туда, Где не найдут враги влюбленных никогда!» — «Любимая, наш город под властью вражьих чар. Смирившись с игом, честью пожертвует Бонар». На улице уж собран эрхавенский народ, И Элрик кружева словесные плетет. Куда ему деваться? Ведь вся его родня За непокорность жизнью расплатится сполна. Ушам не веря, люди Бонара слышат речь. Не верят, что Элрик такое мог изречь. Но колоколом гневным над замершей толпой Плывет Бонара-внука голос молодой. «Надменный и холеный, с чернильницей в руке, Ты ныне продал родину за злато в сундуке…» Зовет в бой за Эрхавен, зовет не отдавать Благой богини город, Нарамис где росла, Тот город, за который она на смерть пошла, Где можно жить, любить и побеждать. Услышал маг из «сватов» те гневные слова. И на Бонара-внука проклятие наслал. И в колдовском костре, что холодней снегов, Исчез Базиль с любимой… Конец же был таков: Дед слышал песню гнева, сердце жгло огнем. Он понял: можно род спасти свой лишь мечом. Предательскую речь, не медля, оборвал. «К оружью!» — на всю площадь Элрик прокричал. … Тот день погожий, летний запомним навсегда, Не вытравят его летящие года. Базилю лишь пятнадцать исполнилось тогда, А больше уж не будет, не будет никогда.Жаркое и несравненные эрхавенские вина поднимают настроение у всех и всегда! Пусть там, на улице, бушует война, сносят дома ядра осадной артиллерии, плачут дети, до хрипа спорят о месте на площади беженцы. На войну я еще успею. Радоваться бы жизни и ни о чем не думать.
А вот поди ж ты, думается. О том самом Базиле Бонаре. Натан ведь так и не понял до конца, как сумел освободиться Базиль. Мальчишка погиб… Или все-таки нет? Заклятье, которое должно было перенести Бонара — самого младшего в Марлинну, не было закончено, и забросить Базиля с подружкой могло куда угодно. Впрочем, меня занимает даже не это. Казалось бы, что значит мальчишка пятнадцати лет и безродная девка там, где сталкиваются огромные армии, сходятся в смертельной схватке великие маги? Что значит песня там, где в ход идут мечи и магия? А оказывается, немало. Ведь как ни крути, а своим поступком они стронули лавину, похоронившую наши планы насчет Эрхавена и Владыки. Кстати, тем самым они предопредилили и то заклятие на Сумрачном…
— Все, подъем, — прерывает блаженство Жаклин. — Пора в Храм.
Так, это уже наглость. Она что, мне приказывает? Приказывает мне?!
— Отведи, если сможешь, — говорю. Вот какой я язвительный! Получи и распишись! — Мы туда с утра идем.
— Сейчас отведу, — не моргнув глазом, отвечает девчонка. — Тебе путала дорогу магия Храма Исмины. Я могу помочь… точнее, мой амулетик. Мог бы и раньше, но… Знаешь, я хотела показать тебе город, пока вечер не наступил.
— А утром было нельзя?
— Нельзя, — серьезно отвечает Жаклин. Я краснею от злости, но Жаклин — само спокойствие. И — странное дело, гнев на безответственную девчонку исчезает так же внезапно, как и появляется. — Ты должен был увидеть город и этих людей, чтобы знать, за кого будешь сражаться. Кроме того, днем Верховная занята выше крыши, у нее забот по горло, то и дело принимает посетителей, а нам надо поговорить наедине.
— Откуда знаешь? — с сомнением спрашиваю я.
— Скоро узнаешь, — улыбается Жаклин.
И ведь действительно, привела. Через полчаса, когда Храм облили жидким золотом лучи заходящего солнца, он стал неописуемо прекрасен. Медно-красная громада на фоне ярко-синего бездонного неба — та еще картина. Теперь я понимаю, отчего Жаклин тянула время: громада Храма, заслонив полнеба, показывается перед нами во всей красе. Я вижу, как Жаклин молитвенно складывает ручки и чуть склоняет голову. На лице блуждает отрешенная улыбка, будто она вернулась после долгого путешествия домой. Похоже, так и есть: если дом — место, где нас любят, где нам всегда рады, то Великий Храм для таких, как она, является домом.
— Последний раз я была давным-давно…
— Конечно, давным-давно, — отвечаю я, не придав фразе особенного значения. О том, что она родилась уже на острове Убывающей Луны, и потому никак не могла быть в Эрхавене, я отчего-то не вспомнил. — Небось половину твоей жизни назад…
— Ну, не половину, но давно. Заходим?
— А пустят? — с сомнением спрашиваю я. У нас в Великом Храме нужен специальный допуск даже на посещение Молитвенного зала…
— Врата Храма открыты для всех, кто не злоумышляет против почитателей мо… благой богини.
— Кто же решает, злоумышляют прихожане или нет?
— Богиня, конечно…
Невзирая на военное время, ворота открыты. Впрочем, в час вечернего богослужения так и должно быть, и в молитвенном зале Храма не протолкнуться. Все жаждут получить на сон грядущий благословение от богини в лице храмовой танцовщицы и Верховной жрицы. Смешавшись с толпой, храбро ступаю под древние своды, став, таким образом, первым из почитателей Владыки, удостоенным подобной чести.
Вертеть головой, как попавший во дворец нищий, неприлично, но я не удерживаюсь. Так, наверное, изумлялась бы и жрица Исмины, если бы вдруг очутилась в Великом Храме Лиангхара. Храм поистине огромен, хотя наш, Марлиннский — побольше. Неудивительно: наш Храм строило большое и богатое королевство, а здешний — один-единственный город.
— Служба уже началась, поспешите, — торопит усатый стражник с алебардой, стоящий при входе в молитвенный зал. Поставили его тут, ясное дело, для приличия, чтобы никто не думал, что Храм скупится даже на стражников или, наоборот, что их слишком много — значит, Верховная прячется от народа… А так все в порядке, и приличия соблюдены, и от народа Храм не отгораживается. Немногие задумаются о том, что от воров и грабителей Храм защищает магия, куда более могущественная, чем людские мечи и копья. — А то пропустите благословение…