Чтение онлайн

В огромном, забитом до отказа народом зале душно, знойный и влажный ветер с улиц Эрхавена, гуляющий над головами, кажется дыханием печи. В воздухе плавает запахи аркотских курений и благовонных масел, смешанный с соленым дыханием моря и гарью пожаров в городе. Толпа столь плотна, что пробиться через такую невозможно, даже прилежно работая локтями. Лихорадочно соображаю, как бы побыстрее попасть к Верховной жрице, осматриваю Молитвенный зал. Но каким бы богатым ни было убранство, каким бы разноцветьем не рябили праздничные одежды жрецов и верующих, взгляд возвращается к огромному серебряному изваянию богини, застывшей в изящной позе танца. Идол изготовлен не лучшим мастером (ничего лишнего, почти никаких подробностей наряда и украшений, а браслеты на тонком девичьем запястье и медальон на высокой груди вообще просто обозначены), но ему удалось передать нечто более важное.

Я видел изваяния, выполненные величайшими скульпторами Мирфэйна, где отображена каждая малейшая деталь. Но в них нет жизни. Они не вызывают чувств, не бередят душу, ни к чему не зовут. Ими можно любоваться, ни о чем не задумываясь. А здесь мастер ухитрился передать и вечную юность богини, и ее беспредельную мудрость. Босоногая девушка кажется парящей в небе, хотя идиотских крылышек, которыми наградили Вестников своего Единого жрецы Рыцарской земли, нет и в помине. Стоит взглянуть на нее (или, точнее, Нее), чтобы вновь почувствовать себя юным, счастливым и влюбленным, когда все кажется возможным. Когда в мире еще множество нехоженных дорог, каждое утро приносит что-то новое, а земная печаль еще не легла на плечи свинцовым грузом…

Приходится сделать заметное усилие, чтобы отвлечься от созерцания идола. Помогает осознание дикой неестественности происходящего: я прекрасно помню, как действовали на меня исминианские заклинания прежде, даже вдали от храмов. А тут, в средоточии Силы богини, я должен уже корчиться на полу, проклиная все на свете, а из моих носа, рта и ушей должна идти кровь пополам с рвотой. Но… я чувствую лишь странное умиротворение и тепло, да тихую радость, навеянную изваянием. Не причиняет хлопот и амулет, виящий под рубашкой на груди Жаклин: он висит себе, как обычный кусок металла, не подавая признаков жизни… Или нет?

Нет, я все-таки свихнулся. Амулет живет — источает странное, почти живое тепло, и это тепло не только не причиняет вреда, но как бы ласкает, снимая усталость, тревоги и заботы. Хочется в нем раствориться, хоть ненадолго стать тем, кем стал бы, не родись я в роду Атаргов… Странная Сила, исходящая от амулета Жаклин, похоже, окружает меня незримым коконом, защищая… Да-да, именно защищая!.. от магии Храма (так же, как я когда-то защитил Жаклин от подземной Тьмы). Теперь я ничего не боюсь, ни магии богини, ни жриц: такое может случиться, лишь если мой приход нужен их богине. Правда, я опасаюсь, что здешняя Верховная подпадет под власть иномировой Силы, как мои бывшие коллеги, но едва ли. В отличие от Владыки, их богиня на свободе и не даст изменить делу Мирфэйна. Стало быть, ничего не боимся, ждем конца службы.

— Жаклин, ты чувствушь? — спрашиваю я чуть слышно.

— Да, — отвечает девчонка, благоговейно касаясь амулета. — Помолчи, сейчас молиться будем…

Я послушно замолкаю. Слов исминианских молитв я не знаю, да и не выжил еще из ума, чтобы молиться кому-нибудь, кроме Владыки. Во мне глубоко сидит озианство… Но смотреть на обряд интересно. Высокая, красивая жрица обносит богиню кадилом, источающим благовонный дым, ее помощники водружают на тонкую шею серебряной девушки цветочные гирлянды. Серебряную Исмину окропляют какой-то жидкостью, от которой за милю несет исминианской магией, к установленной у ног богини тележке, которую привез немолодой, изрядно растолстевший жрец, тянутся толпы верующих. Одни жертвуют цветы, другие — деньги (хотя бы гроши, лишь бы, пояснила Жаклин, от чистого сердца), третьи — сладости, четвертые — украшения… Часть им потом вернут, и эта часть, освященная богиней, как считается, изгонит из домов всю скверну и злых духов до следующего обряда. Впрочем, как их не изгоняй, а все равно они появятся после третьей бутылки. Уж я-то знаю…

— И истинно было сказано, — говорит жрица, завершая обряд. — Все дала нам благая богиня. Если мы рады жизни — потому, что Она дала нам радость. Если мы любим — потому, что Она дала нам любовь. Если, танцуя, изливаем мы радость в мир — то танец тоже дала нам Она. Если наш род есть кому продолжить — благая богиня дала нам продолжить себя в детях. Не дары нужны богине — но наша любовь, что сделает мир лучше. Восславим же Ее, богиню любви нашей, ибо нет большего счастья, чем выразить свою истинную любовь.

Молитва длится долго, я ее не запомнил. И правильно — основное уже прозвучало в словах жрицы.

— А теперь жрица — передаст вам благословение богини.

Только в четыре главных праздника Храма выступления храмовых танцовщиц проводятся на крыльце молитвенного зала, дабы их могли видеть десятки тысяч собравшихся на огромном храмовом дворе. В обычные дни богослужений жрицы танцуют перед изваянием богини, на небольшом возвышении у дальней стены зала.

Играет музыка. Двери приоткрываются, из них стремительно и грациозно выплывает танцовщица в расшитой золотом талхе, которую — готов поставить собственную голову против дохлой крысы — шили еще до Нарамис. Она немолода, за сорок лет, тут уже не сделает девчонкой никакой грим, но собой очень недурна. Я бы не отказался провести с такой ночку-другую…

После танца Халилы я, конечно, не стал знатоком священного кантхи, но отличить мастера от где-то чего-то нахватавшегося идиота могу. Так вот, как ни хороша была Халила и покойная мать Жаклин, со здешней танцовщицей, явно одной из лучших в Великом Храме, им обеим не сравниться. У этой женщины каждое движение такое естественное, и в то же время выверенно-точное, что с первого взгляда угадывается многолетний опыт. Она танцует перед изваянием своей богини, самое меньшее, тридцать лет.

Как ни стараюсь я думать о деле, жрице удается меня околдовать. Разумеется, не в буквальном смысле слова (на такое я ответил бы немедленным ударом — и будь, что будет), но, тем не менее, я не замечаю, как все кончается.

На прощание жрица совершает каскад головокружительных поворотов, вызвав бурю восторгов, зажатая в руке широкая алая лента, расписанная текстами древних священных гимнов, обвивает ее, словно языки пламени, а потом стремительным сполохом проносится над головой, благословляя собравшихся. Празднество заканчивается, верующие начинают расходиться, возвращаясь в обыкновенный, нполный боли и смерти (и, конечно, жизни) Мир. Теснятся, выходя через огромные позолоченные ворота в бархатную южную ночь. А мы с Жаклин стоим, как последние дураки.

— Вам кто-то нужен? — раздается бархатистый, чуть хрипловатый женский голос. Я встряхиваю головой, отгоняя наваждение. Передо мной стоит та самая танцовщица, еще не успевшая снять древний наряд и смыть грим.

Собираюсь ответить, что нужно как можно скорее встретиться с Верховной жрицей, что у нас к ней архиважное дело, которое может решить только она, что оно касается судьбы города и Храма, но Жаклин меня опережает.

— Вам следует делать лишь то, что за вас никто не сделает, — произносит вдруг Жаклин. Абсолютно серьезно. Я уже собираюсь сыграть роль строгого деда и отчитать нахалку, но реакция жрицы потрясает еще больше.

Танцовщица опускается на колено и, коснувшись рукой босой ступни Жаклин, подносит ее ко лбу и к груди. Они тут что, все с ума посходили?

— Я понимаю, — отвечает жрица. — Но в танце — вся моя жизнь. Неужели я не могу иногда вернуться к прошлому? Я ведь никому не сделала зла…

Жаклин, похоже, тоже обалдела от такого. Или притворяется, разыгрывая спектакль для двух зрителей?

— Встаньте, пожалуйста, — произносит она, старательно изображая (теперь я в этом не сомневаюсь) нормальную реакцию двенадцатилетней девчонки на такие знаки почтения. — У нас к вам дело.