Сила Мира
Шрифт:
Не верил я, не верил, что храмовый танец, когда его исполняет мастер, или хотя бы искренне верующий, способен оказывать поистине волшебное воздействие, да это и есть настоящая магия. А зря. Глядя на Халилу, чувствую, как понемногу идет трещинами та стена из холода и зла в моей душе, которую десятилетиями возводили сперва родители-Атарги, потом учителя вроде недоброй памяти Палача Иеронима, а потом и я сам. И тает, тает намерзшая на душу глыба льда. Я вдруг осознаю, что всю жизнь служил не Владыке, а своей гордыне и гордыне тех, кто сделали из меня безупречного палача и убийцу. Причем сперва Убийцу, а потом Палача не простого, а с большой буквы.
Еще не веря тому, что мне открылось, широко раскрыв глаза, смотрю на действо и слушаю эрхавенское переложение древнеаркотской классической поэмы, строфы которой поет сейчас Халила.
Здесь нет солнца — лишь стены из Черного Льда, что создан самим Владыкою… Не бывает тут ветра летнего, Что принес бы лугов аромат. Только мерзлое снежное крошево, Только тьма, что смертью пропитана, Лишь тоска и тревога — мои собеседники, Только память согреет меня. Но жжет горечь утраты пламенем Оттого, что уже нам не встретиться, И еще оттого, что я милого Сама прогнала от себя. Мы поспорили, ибо мы разные, И о разном во сне нам грезится, Кто важнее — спорили до хрипа мы, О любви забывая опять. Забывая, что мы — одно целое, Что нельзя делить неделимое, Что убийца Любви — сродни истязателю, Повелителю черных чар. Разделившись, с тобой мы не ведали, Над собой что свершаем насилие, Что расставшихся обязательно Цепью соединит Лиангнхар. Лишь теперь поняла, неразумная, Что любовь — это не обладание, Что, желая стать самыми главными, Предаем мы только себя. Заточен ты в темницы угрюмые, Обречен на неволю, страдание, Но и я в царстве слез потерялася, Жду тебя я, любя и скорбя. Ты один лишь — подобен солнышку, Что горячее, доброе, щедрое. За тобой я пойду в лето жаркое, Покидая ночные края. Лед обиды расплавь же до донышка, Пусть ко мне твое сердце смелое, Сердце гордое, сердце страстное Устремится — возрадуюсь я…Вот ведь как бывает: мы ссоримся, грыземся меж собой, выясняя, кто достоин наслаждаться теплом солнца, а кому под ним не место. Кишки друг другу выпускаем, творим такое, отчего, как только кончается война, содрогаемся. Мир, за единоличное обладание которым деремся до последнего вздоха, кажется чем-то огромным и несокрушимым, особенно по сравнению с хрупкой человеческой жизнью. И не понимаем, что на самом деле он лишь немногим менее хрупок, чем мы, и что его, в сущности, очень легко отравить, изгадить и убить. А уж о том, что кому-то, может быть, хочется это проделать, и не задумываемся.
В этот вечер я понял, что мой Владыка — необходимая часть Мира. Без него Мир был бы неполон, несовершенен, убог. Но ведь и Исмина — тоже необходимая часть Мира. И Аргелеб, и Аргишти. Даже у листа бумаги есть две грани, а у Мирфэйна их должно быть великое множество. Одну из них воплощает мой Владыка, но остальные — другие Боги. Да что там Боги — и мы сами, люди, хоть гадостнее существ вроде нет. Потому — благословенно будь многообразие нашей жизни, наших богов. Чем оно больше — тем больше опор, на которых держится Мир, тем прочнее они сами по себе. Притом они должны быть равны: попробуйте усидеть на стуле, у которого одна ножка длиннее и толще прочих…
Нет, правоверным исминианцем я не стал. Но мое преклонение перед Владыкой изменилось. Отныне я вижу в нем одну из ипостасей общего, того, что именуется Мирфэйном. Его сохранение и стало наивысшей целью — хотя бы и через почитание Владыки. А вообще путей много — ничем не хуже и тот, который я вижу сейчас.
Впустив в Мир чуждые ему силы, я предал в том числе и Владыку. Именно так — и нечего утешать себя, что приказал Мелхиседек — да даже и сам Владыка. Не ребенок, мог бы догадаться. Напрасно, что ли, меня школили, приучая ни на кого кроме себя, не надеяться и ни от кого не ждать пощады, разгадывать самые головоломные интриги? Конечно, все, кто принимали решение и разрабатывали заклятия, также виновны перед Мирфэйном и Владыкой. Но своя доля вины — и на мне. Искупить ее можно лишь одним способом: заделав пробитую мною брешь. Увы, это под силу только Богу, и даже не одному: ломать — не строить…
Богослужение заканчивается. Это наиболее важная часть обряда, она требует наибольшего опыта, знаний и мастерства — особенно от храмовой танцовщицы. И Халила показывает себя с лучшей стороны. Кажется, ее руки, вдруг лишились костей, а ноги движутся с быстротой, которой я, в свои почти что пятьдесят, могу только завидовать. Интересно, если она в шестнадцать лет может так танцевать, чего достигнет к тридцати?
Далила пляшет почти бесподобно. Опытный фехтовальщик, я могу оценить быстроту и точность движений, которые, помимо прочего, требуют немалой силы и выносливости. Она потрясающе красива, но не той красотой, которую можно увидеть в отточенном клинке или атакующей кханнамской кобре, а другой — мирной, почти домашней. Женской… Вот эту-то красоту я уродовал вчера на пыточном станке, надругаясь над творением Богов… Я краснею от стыда — впервые за последние сорок лет.
На прощание совершив не меньше двадцати стремительных поворотов, Далила застывает в жесте блегословения молящихся. Естественно: исминианцы верят, что, исполняя священный танец, танцовщица становится земным воплощением богини, ее благословение — фактически благословение самой Исмины. «Ну, не чушь ли — сама богиня их благословляет?» — хочу по привычке подумать я. И осекаюсь: сейчас я чувствую, что насмехаясь над Исминой, одновременно насмехаюсь и над Владыкой, а это не лезет ни в какие ворота. После чего покидает зал под приветственные крики собравшихся. Я тоже кричу: во-первых, она заслужила, а во-вторых, так я могу хотя бы отчасти вознаградить ее за кошмар в застенке.
Паломники расходятся, по очереди складывая дары к ногам серебряного изваяния богини. Потом часть этих даров будут принесены в жертву богине, остальные же упокоятся на дне храмовой казны… то есть так было бы в Храме Лиангхара, или в любом другом Великом Храме, а как этим богатством распорядятся здесь, я не знаю. По некоторым данным, часть даров освящают и возвращают верующим обратно, и то, что возвращено, хранится потом, как святыня. Но так ли на самом деле, сказать не могу. Расспросить, что ли, на досуге Иорама?
Впрочем, наверняка жрецы не обижают и себя: недаром храмы Исмины за границей почти всегда весьма богаты. Но все равно, увиденного достаточно, чтобы понять, что ксандефианцы отличаются от ведомых мне жрецов больше, чем те — друг от друга.
Толпа редеет на глазах. Люди расходятся немного грустные, но в то же время счастливые. Будто прикоснулись к небольшому, очень личному чуду. Да так, оно, в сущности, и было.
Наконец я остаюсь в зале один. Точнее, я и седобородый жрец, наверняка тот самый Иорам, который окуривал изваяние благовонным дымом. Закончив обряд, он обернулся и, заметив меня, произнес:
— В это время в молельном зале могут находиться только жрецы.
Я этого не знаю. Хотя, на самом деле, что здесь удивительного? Исминианцы, небось, знают о наших обычаях не больше, чем мы — об их. Века вражды накладывают отпечаток на все…
— Я этого не знал…
— Случайных людей тут не бывает, — хмурится жрец. — Те, кто ходят на наши службы, обычно знают такие простые вещи.
— Я тоже не случайный, — говорю. Нет смысла темнить: я ведь пришел не на храмовых танцовщиц глазеть (за этим надо было бы ехать в Эрхавен — как ни хороша Халила, она всего лишь талантливая самоучка), а узнать, что сотворил. — Я — Палач Лиангхара Левдаст, пришел предложить вам сделку.
Жрец бледнеет. Неудивительно: я бы тоже побледнел… будь я на его месте и лет так тридцать пять назад. Но Иорам быстро берет себя в руки, отчего я его весьма зауважал. Он пытается прощупать меня с помощью магии, но видит лишь то, что я счел нужным открыть. То есть как раз, чтобы умный человек понял, что я — и вправду Палач.
— Представляю себе, что вы подразумеваете под словом «сделка». Можете делать со мной, что хотите — я не продажная девка.
Да уж, на проститутку он явно не похож: не хватит, чтобы удовлетворить самого непритязательного клиента. Хотя, если сбрить бороду, переодеть в женское платье, завить волосы, подкрасить, надушить и надеть украшения… Нет, все равно не тянет, он же двигаться не умеет, чай, не Далила! Представляю себе жреца переодетым женщиной, становится очень весело.