Чтение онлайн

— А может быть она в Империи жить захочет? — возмутилась Лена, опять останавливаясь на полушаге. — Клара, вы идите, я вас потом догоню. Мы тут должны решить кое-что.

— Вот это новости! Девчонка обещала Ванно разрулить государственность на Вакхийи. Реформировать её и осовременить.

— Я… Нет! — запротестовала Мурси. — Да! Мы тут должны решить кое-что. Кажется, не закончили ещё с вами, наставник! — она глянула на Христова исподлобья, но не как обиженный ребенок, а упрямо, словно задумавший глупость катар. От неожиданности тот выпрямился, сбрасывая усталость. — Я требую от вас, наставник, «небывалого прикосновения»! Да, требую! Я желаю знать правду. Всю!

— Мила, ну неужели тебе не ясно до сих пор, чего хотел я? Всё ещё сомневаешься?

— Я требую! — повторила Мурси и топнула на него ногой. — Я хочу знать правду! Не то, что вы говорите, а то, что вы чувствуете. И блоки ваши снимите, все до одного! Даже те, что пафосно возведены по техническим древностям.

— Может всё же потом? — настойчиво надавил Христов. — Отдохнём, подлечимся, наедине, в конце концов. Родная, поверь, ты ничего нового не узнаешь, уже открыл тебе все тайны я свои. Это минимум опасно сейчас, пока в состоянии нестабильном ты.

— Нестабильном? А не вы ли, дорогой мой наставник, в последнее время только и делали, что сбивали меня с Пути, закручивали спиралью, спагетировали в горизонте событий неизвестного мне прошлого? Моего прошлого! Пришлось включить всю иллюминацию мозга, напрячься в гениальности, но я так и не поняла, кто мы и где, и куда Путь держим. Вы можете сейчас просто поговорить со мной? Впустить в свой разум? Постойте тут две минутки истуканом и дайте прочесть правду! Если так прекрасны внутри, то зачем вуалировать это от меня? Если всё так, как вы выставляете, то я и словом не попрекну. Давайте, рулите и дальше моей жизнью. В конце концов, не кодекс ли Ордена нам твердит: нет неведению, знания — истинная сила!

— Если уж тебе не терпится, ладно, — как будто бы безразлично пожал плечами Христов и протянул руку. — От тебя мне действительно скрывать нечего. Но учти, вначале упадут фальшивые блоки, и увидишь ты там то, что рисовал перед наставником и остальными я. Если бы знала, сколько сил пришлось вложить, чтобы научиться тебя презирать и вызвать отвращение, при вспоминании образа твоего. Так что зрелище поначалу покажется шокирующим…

— «Тытамто», а «ятутздеся»! — сердито фыркнула Мурси и опять притопнула. — Не заговаривайте мне зубы! Я и до этого жила в этом вашем презрении и отвращении, да в таком, шоб вы знали, вы б заплакали!

— В таком не жила, родная, — и Христов сам взял ученицу за руку. — Но дальше, возможно, всё много крат хуже. Как сходят с ума, знаю я.

Мурси не обратила внимания на пафосную чепуху. Она уже слышала за последние сутки подобную фразу от Джеса и поэтому больше на неё рассердилась, чем прониклась сочувствием. Будто она сама не в курсе, что это такое сходить с ума! Будто наставник собственноручно не уничтожал её личность долго, последовательно своим недоверием и ложью, своим отторжением и холодностью. За время Пути, который он проложил ей в жизни, Мурси впадала и в депрессию, и в паранойю, и в бездны отчаяния. Ничего нового в этом увидеть ей уже не дано было. По крайней мере, так капитану казалось тогда, при начале «небывалого прикосновения».

Мурси сосредоточилась. Её тёмная сущность поползла вглубь души наставника и сразу же натолкнулась на блок. Не остановилась. Ударила, потом ещё раз и ещё. Пробила слабую оборону. Мгновенно, на и без того уставшее сознание, навалился хронический недосып, боль разбитого тела, держащегося только за один мизерный шанс — наконец и в самом деле просто прилечь. Никаких чувств, кроме обыкновенных человеческих потребностей — еда, утоление жажды, отдых, сон, спокойствие. Желание хотя бы крохотной передышки в череде гонений и горестей.

Следом рухнул ещё один блок. Капитана завалило камнями из злобы, ненависти и раздражения, направленных непосредственно на неё. И эти эмоции были настолько явственные, сильные, даже какие-то свирепые, что в их подлинности Мурси ни разу не усомнилась. Да, она с легкостью поверила в правдивость представления. Будто просто только что получила подтверждение чего-то давнешнего, изученного ею досконально. Тем более, дальше, за этим заурядным безобразием, ничего не просматривалось кроме зияющей пустоты, никаких иных преград. Гнев и возмущение переливались разными красками, искрились оттенками всевозможных отголосков ожесточения, но, так или иначе, возвращались к одному и тому же. В глазах Христова ученица выглядела предателем, отступившим от самого родного человека во Вселенной — от своего наставника.

Мурси глянула непонимающе на Джеса и с изумлением обнаружила, как он с легкой улыбкой наблюдает за палитрой эмоций на её лице. Подумала, что, наверное, это и всё, и даже удивилась, чего было скрывать так долго. Отшатнулась, хотела отступить, разомкнуть руки, но наставник качнул головой.

— Да, я знаю, как сходят с ума, — произнес он едва слышно, крепче сжимая ладонь.

Невидимая стена разорвалась, в одну секунду пропали десятки неявных блоков. На Мурси обрушилась очередная волна. Захлестнула, подхватила и понесла. Боль — сильная, нестерпимая, но теперь душевная. А вместе с ней беспокойство, терзания, нерешительность, растерянность, неверие. И громче всех — страх. Страх, сносящий на своём пути всё. За её жизнь, за собственное отступничество, за предательство своего наставника, за грех вожделения, за остальные чувства, запрещенные Орденом. Не нашлось у Христова в тайниках души какого-то своего, особого Замысла, не существовало там определенных целей. Только побег. От опасности и от самого себя.

Разум Джеса словно заключён был в маленькой комнатке из мягких стен. В полном одиночестве, без возможности спросить совета или хотя бы выговориться, один на один с собой. Метался в сомнениях, рвался на части, презирал самого себя, старался разбить оковы человеческой неполноценности, отринуть собственную природу слабостей. Долго и основательно взвешивал за и против, чтобы в итоге всё равно не суметь выбрать. Натягивал привычные постулаты кодекса на открытые для себя новые грани восприятия, а потом с ужасом наблюдал, как те соскальзывают, не состыковываются, не подходят к реальности. Бился об эластичные решётки собственной тюрьмы изо дня в день, сражался со своим отражением, пытался воссоединиться в целое и обречен был на поражение. Не осмеливался принять какую-то одну сторону — долг или любовь. Кричал всё то же: «Зачем мне это, зачем?» Но вопрос теперь этот обращал ко всем известным божествам.

Но и любовь его была двойственной, которая не объединяла, а только способствовала дальнейшему кислотному распаду личности. Джес любил ученицу, однако болезненной, странной любовью. Он как будто запрещал себе это, отгонял прочь, стеснялся не хуже Моргана, готов был в неистовстве сбивать лоб в молитвах, если бы только знал, что они помогут избавиться от негаснущей порочной тяги. Джес жаждал изничтожить чувства, владевшие его разумом, и не мог. Но и мириться с ними не желал.

В этой любви проходила и нежность, и восхищение, даже обожание. Он воспринимал Мурси всё ещё как малышку, но отдавал себе отчет, что страждет жизни с ней как со взрослой женщиной. Хотел, чтобы она зависела от него, точно никуда не делась, привязанной ходила следом, но понимал, что это абсолютно невозможно. Стремился контролировать каждый её шаг, но именно непокорность, строптивость, своеволие и влекло больше всего в ученице.

Джес же и ненавидел Мурси. Ненавидел до умопомрачения. За то, что не дала ему выбора. За то, что она — девчонка, девушка, женщина — стала смыслом его бытия, отринула остальные Пути, не оставила ни одного шанса, растоптала гармонию в душе. Но и жизни без неё не представлял.

Теперь Мурси действительно испугалась. Потому что всё это было непонятно. Слишком противоречиво и запутанно. Покорёность судьбе и бунт, пускание на самотек, смирение с Замыслом Разума Вселенского и попытка контролировать ситуацию, направлять в нужное русло. Понимание неизбежности и страстное желание всё же избежать.