Чтение онлайн

А мечелом Гайяри он завернул в кусок полотна, что служил ему полотенцем, и сунул на самое дно своей тощей торбы, лишь бы Салема не увидела. Да и от себя самого хотелось спрятать и забыть, хотя сразу было ясно: забыть не получится.

Салема сама не понимала, жива или нет. Шла, куда ведут, садилась, куда укажут, ела, что сунут в руки, но - и только. Она не плакала, не злилась и не пыталась бежать, не смотрела и не хотела видеть, где находится, кто и что кругом. Не хотела знать, кто она теперь и где ее место. Нарайн спас ее от позора и смерти, возил с собой, кормил и защищал, как свою женщину, и даже рабскую серьгу в нос так и не повесил, но - и только. Ни разу не притронулся, не попытался заговорить, не посмотрел в ее сторону.

Нарайн... когда-то она его любила. Любила так, что ради него даже хотела порвать с семьей, но он пропал и больше не объявился. А потом началась война, а потом... он наконец нашел свою Салему. И убил мать и братьев. Не сам - сам он поднял меч всего раз, и то, чтобы защитить ее, - но это сделал он. Она знала.

Ну так что ж, он отомстил. В тот вечер, в самый последний вечер в Яшмовом Гроте Гайяри говорил, что сам поступил бы так же. А она? Она сможет быть достойной дочерью старшего рода, для которой семья и честь - все?

Все... Стянуть в трактире нож ей ничего не стоило - никто не следил за Наровой красивой дурочкой - а потом только дождаться, пока он уснет.

Салема ждала долго. Полночи лежала на своем тюфяке, боясь пошевелиться, и все гладила спрятанный на груди клинок, а потом он пришел сам, и...

– Доставай свой нож, Салема, не бойся.

Голос глухой, сухой и ломкий, а в глазах, таких ясных, все понимающих - льдом застыли слезы.

Потом он целовал ее, раздевал и снова целовал так долго, жадно и исступленно, что она забыла все, и день казни бывшего вещателя, когда чуть не сбежала из дома и отец впервые в жизни поднял на нее руку, и войну, и страх, который к исходу лета стал уже привычным, и Яшмовый Грот, и изуродованные тела во дворе...

А потом, уже утром, он заснул, склонив голову ей на грудь, а она наконец все вспомнила: как сильно она любит своего Нара, как серьезен был Гайи, когда говорил, что нужно жить... И как правильно принимать лунные зерна.

Пришел месяц оленя. Осада продолжалась уже восемьдесят дней. Еще в начале лета, когда армия Вадана стояла под Мьярной, Высокий Форум республики просил помощи и защиты у ордена Согласия. Но магистры лишь указали на свой герб - меч, обернутый пергаментом и увитый цветущей плетью первотала, - и напомнили: "Маги не воюют".

И вот враг пришел под стены Орбина. Последнему оплоту старшей расы осталось уповать только на собственную доблесть и гордыню. Белокаменная столица умирала, но не сдавалась. Ряды защитников редели, силы и богатства таяли. Каждый вечер орбинцы молились не о победе - хотя бы о надежде, и каждое утро приносило лишь новые страдания, страх и смерть.

Но боги все же хранили Орбин.

Т'хаа-сар Ахмар, прозванный Змееглазым, предводитель крылатой стражи ордена Согласия, на рассвете явился в покои верховного магистра Дайрана Могучего - прилетел к окну и уселся на карнизе, даже не перекинувшись человеком. Слава Творящим, т'хаа-сар и глава ордена для того, чтобы поговорить о главном, в человеческом языке не нуждались.

– Что за срочность, Змееглазый? Сегодня совет - не мог дождаться?
– магистр не любил дурных вестей, а, всем известно, старший хранитель ордена вестник не из добрых.

"Прости, что тревожу, могучий, но это не терпит до совета. Сегодня даахи улетают в Орбин. И хаа-сар, и хааши" - страж качнул тяжелыми рогами, опустил голову.

– Идет война, армия Булатного в полудне пути от стен Тирона. Твои хранители должны защищать город и орден, даже странно, что мне приходится напоминать об этом.

"Это не просьба, могучий, это предупреждение. Хаа-сар улетели затемно, хааши нагонят их чуть позже", - змеиные глаза хранителя сверкнули янтарем.

– Прошлый совет решил: мы не воюем. Хааши голосовали первыми, разве не так, Ахмар? Что изменилось?

"Все. Спор Маари и Хаа разрешен, настало время Аасу. Хаа больше не будет терпеть - боль течет в жилах даахи. Войну надо прекратить".

Магистр горько усмехнулся. Значит, Творящие наигрались, Свобода и Любовь устали от драк и крови и ждут помощи Закона. Очень хорошо... только, может, следовало с этого и начинать? Мечтая стать великим магом, Дайран не верил в судьбу и не думал, что придется пресмыкаться перед богами, а вот, поди ж ты! Пляшет под их дудку и не ропщет.

Где кончается воля смертного и начинается воля божья? Он искал ответ, но пока даже не приблизился к истине...

– Что ж, предупреждение услышано - совет магистров назовет тех, кто будет говорить с отцом-избранником Высокого Форума Орбина Айсинаром и великим кнезом Умгарии Ваданом о мире, Творящие будут довольны. Через пять дней маги присоединятся к даахи в Орбине.

"Старший Волк останется с тобой. Его слово - за всех хааши и хаа-сар. В Орбин я беру младшего".

– Белокрылого Рахуна? Он не слишком молод для войны?

"У Рахуна к кнезу Вадану личное дело. Не волнуйся, могучий, мальчик справится".

– Раз так, не смею задерживать, т'хаа-сар. Попутного ветра тебе, хранитель, и скорого возвращения.

Даахи еще раз поклонился и оттолкнулся от стены. Серые драконьи крылья развернулись, унося Ахмара на север, туда, куда уже отправились его собратья.

Умгарский кнез возвращался в расположение своей армии. Советники и стражи, видя, что великий злится, держались тихо, чуть поодаль, боясь потревожить, но напрасно: кнез мрачнел с каждым шагом: он понял, что, все время побеждая, войну проиграл. И хоть футляр красной кожи, щедро отделанный золотом и самоцветами, говорил об уважении, а пергаментный свиток давал умгарам права на Пряный путь и предгорья ничуть не меньшие, чем республике золотоволосых, все это Булатному не нравилось. Конечно, он подписал и Слово о вечном мире с Орбином, и конфедеративное соглашение без совета своих приближенных, даже толком его не читая! А как тут не подписать, если с бело-палевых стен крепости на тебя пялятся чудовища, почище тварей бездны беззакония - не то звери, не то ящеры с хищными мордами и глазами, горящими как головешки. Вадан раньше не видел хранителей, да и сейчас не горел желанием рассмотреть вблизи - они внушали ужас и без этого.

Но все же, все же!.. Эту войну он выиграл честно - загнал подлых колдунов-старших в самое их логово, окружил со всех сторон, отсек любые пути к бегству и, будь у него еще хоть пара недель, непременно выкурил бы! Но боги любят и берегут Орбин - с досадой вспоминал он слова колдуна Йензы, - победить хранителей люди не в силах... В бездну все! Он не свинарь какой - великий кнез Умгарии, Вадан Булатный! Может и быка ударом в лоб положить, и любую в мире армию рассеять. Неужто он - он!
– должен жить в страхе перед этими мерзкими тварями?! Разве не могут люди сами разобраться со своей войной?

Кнез ярился тем сильнее, чем больше удалялся от так и не посрамленных стен Орбина, от тиронских магистров в лиловых мантиях и безмолвных крылатых стражей... и...и вся ярость его внезапно скатилась, словно дождевая вода с промасленной кожи, и ушла в землю: у полога его собственного шатра стоял ребенок.

Это был мальчик лет десяти, тонкий, бледный, в синей шерстяной рубашке до колен, с ниткой разноцветных бус на груди и тремя короткими белоснежными косичками. И ничего бы странного, если бы трава вокруг мальчишки не зазеленела, будто на небе не пятнистый олень ревет, а серебряный соловей трели выводит.