Чтение онлайн

Вошедшего вслед за Кайле Фасхила он даже не заметил. Оглянулся лишь тогда, когда страж насмешливо прервал:

– Не зарывайся, Лаан-ши, ты не бог. Всего лишь самонадеянный щенок, вообразивший, что ему все можно. Уж конечно, в чем-то ты виноват, не без этого. Например, в том, что сорвал Датриса и заставил мчаться в горы, ну да ему полезно... Или в том, что довел до слез девочку. Но только не в том, что лавина похоронила селение. Посмотри.

Он бесцеремонно оторвал Кайле от Сабаара и заставил показать руки, замотанные повязками по самый локоть.

– Ради тебя бедняжка руки до мяса спалила, а ты капризничаешь, как подсосок. Ты спас ее, она спасла тебя - это правильно.

И добавил уже Кайле:

– Не плачь, лучше расскажи этому сопливому вершителю, как все было.

Кайле опять тихонечко примостилась на край кровати и, еще всхлипывая, заговорила:

– Скала раскололась от первых толчков... когда мы приехали, уже были трещины. Учитель сразу начал крепить, а Шибузо послал в селение, сказать, чтобы уходили. Мол, он подержит, но недолго - все равно обвалится... Это выше человеческих сил.

– Вот видишь, Лаан-ши, - кивнул Фасхил, - Датрис - заносчивая сволочь, но не дурак. И не берет на себя больше, чем может вынести.

– Ласы не послушались?
– спросил Адалан.

– Нет, - Кайле всхлипнула.
– Там, на сколах, было серебро. Они остались из-за серебра, Лан! И ночью, пока мы спали, лазали в горы за рудой... мы не знали, пока сеть еще держала. А потом оборвалась. Олли услышал первым. Олли погиб из-за них, Лан! Из-за их жадности, из-за серебра!..

И она снова расплакалась.

4

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), становище племени Суранов, Буннанские степи.

Это пастбище, и правда, было самым отдаленным. Как сказал баирчи Кубар-сур, оно не принадлежало ни суранам, ни руманам, а считалось ничейной землей. Туда изгоняли непослушных сыновей, мелких скотокрадов или неверных жен - всех тех, кого родное племя не желало видеть, но и к смерти приговорить не решалось. Но найти его оказалось легко - просто лететь вдоль бликующего на солнце потока в обрамлении серебристого тальника и изумрудных лугов, далеко заметного на плоской, как ладонь, равнине. Рахун опустился на крутой правый берег, подбежал к самому краю обрыва. В конце соловьиных трелей вода в Ревун-реке уже начала спадать, и напитанные влагой заливные луга напротив покрылись сочной зеленью. Изгнанники - старший сын вождя, якобы умышлявший против отца, и его жены с детьми - обосновались как раз среди высоких щедрых трав, волнами колыхающихся на ветру: одинокая юрта и рядом десяток дохлых овечек - то, что было когда-то их стадом. Сюда проведать больных Шахул отправил Хасмара... зря.

Рахун вцепился когтями в землю и, сминая траву, дернул носом, оскалился: стан изгнанников, издали мирный, словно уснувший, изнывал болью и отчаянием, смердел трупами. На этот зов он и примчался. Спешил, рвал крылья, надеясь до последнего, что успеет. А вот теперь замер в нерешительности... опоздал: Хасмара больше не было слышно.

Хасмар, дальний родич, простодушный Лисенок, который так часто прибегал с самого утра за сладкими пирожками сестренки Хафисы... хотелось выть.

Выть хотелось все время, но не этого ждали хранители от колдуна, не пустоты и скорби, а доброй светлой песни. Он и пел. Сквозь страх, сквозь боль и потери, не замечая запаха рвоты, крови и испражнений, пел о надежде, о здоровом теле, силе и бодрости, о том, что лихорадка однажды уйдет и больше никогда не вернется.

Но здесь, сейчас некому было слушать песни хааши, и поэтому Рахун просто закрыл глаза и завыл, вплетая свой плач в плач Лисьего семейства и вместе с ними - всех даахи Поднебесья.

Всего пара мгновений на слабость - и он сорвался с берега, сделал круг над мертвой отарой и уже в человеческом теле опустился у самого входа в юрту.

Жизнь там, внутри, еще теплилась, но до того слабая и безнадежная, что даже облегчать страдания было поздно. Разве что избавить от предсмертных мук - добить быстро и безболезненно. Да еще забрать к людям того, кто показался Лису Хасмару дороже собственной жизни. Не может быть, чтобы и теперь, в разгар поветрия, родичи отвергли пережившего лихорадку сироту.

Отворив дверь, Рахун шагнул в уже привычный смрад болезни и огляделся. В полумраке бедняцкого жилища он различил очаг и вокруг него - восемь грязных постелей. Взрослые - мужчина и женщина - были мертвы. Другая женщина, много моложе первой, еще дышала, но едва ли что-то понимала или чувствовала. Четыре мальчика-подростка доживали последние часы и страдали так, что Рахуна самого вырвало кровью. Чего уж ждать от молоденького хаа-сар, живущего с подобным третью неделю? Проглотив очередной приступ рвоты, он тихо запел о зеленом луге, о стадах без счета, бредущих по колено в траве, о матери, протягивающей горячую лепешку в дорогу, - о тепле и покое. И сам, успокоившись, обошел всех по очереди, одним точным ударом останавливая сердце.

Последней была девочка, совсем кроха - лет трех, не больше. От макушки и до подола ветхого платьица перепачканная кровью, она мирно спала на руках мертвого хранителя. Здоровая. Разве что кисло-сладкая вонь от грязных волос и одежонки напоминала о лихорадке. Кто она такая? Почему именно она? Обычно смертельно уставшие от боли хаа-сар выбирали молодых женщин, тех, кто очень скоро сможет вернуть в мир ушедшие жизни. А Хасмар выбрал эту малышку... и все еще осторожно придерживал, чтобы не скатилась с колен. Смотрел на нее неживыми глазами и счастливо улыбался.

Рахун погладил вечно растрепанные волосы Лиса, привычным уже движением закрыл глаза.

– Спи спокойно, мальчик. Ничего, что твое тело не вернется в священную рощу, здесь ты будешь не один, значит, роща сама придет к тебе, - сказал он и замолчал, словно ожидая ответа. Потом добавил: - Никто не забудет, как ты жил и умер.

Бросил в очаг комок зелья Доду, забрал спящую девочку и вышел прочь. Юрта за его спиной полыхнула столбом рыжего пламени, и тяжелый густой дым снова, в который уже раз, поплыл над степью.

Вспомнился первый день среди больного племени - вот такая же вонючая гарь встретила их даже раньше, чем большое становище суранов появилось на горизонте. Едва почуяв паленую мертвечину, Рахун вернулся к повозке и спрятал крылья. Он чувствовал: когда Жадиталь и ее мальчишки впервые войдут в зараженное селение, нужно быть рядом - и не ошибся. Хоть их и дожидались двое хаа-сар Шахула, чтобы проводить к самому пологу его шатра - незачем молодым магам в первый же час блуждать по разоренному стану и глазеть по сторонам - все равно без поддержки, без утешающей песни хааши его спутникам пришлось бы слишком тяжело. Стан кочевников напоминал поле боя, с той лишь разницей, что это поле еще и постоянно чадило: от юрт, похоронивших в себе трупы хозяев, тонкими струйками тек дым, делая невыносимым само дыхание.

Еще на подходе Жадиталь достала лоскуты тонкого хлопка, промочила их каким-то едким снадобьем, потом обвязала нос и рот и заставила учеников сделать то же самое - чтобы не подцепить заразу. Рахун болезни не боялся, гораздо больше его пугали боль и безнадежное отчаяние степного племени, нездоровая сила стражей, страх и растерянность молодых магов.

Юноши, чуя вонь гниения даже через повязки, изо всех сил храбрились, старались не отворачиваться, не затыкать носы. Разве могли они, будущие целители, поддаться отвращению и страху перед болезнью? Нет, они хотели показать наставнице, что уже выросли, уже способны быть если не самостоятельными лекарями и магами, то хотя бы надежными помощниками и опорой для нее. И все же сникли, съежились, стоило ступить за первое кольцо юрт.