Чтение онлайн

Вскоре и сам баирчи Кубар-сур, еще слабый после болезни, вышел из своей нарядной юрты и склонился у полога соседнего шатра. Вождь суранов благодарил большого зверя за спасение своей жизни и жизни сына, за заботу обо всем его племени и просил принять щедрые дары: тонко выделанные кожи, знаменитые ковры и лучшие яства из личных запасов. А еще лошадей, известных на весь мир скакунов-буннани: по коню на каждого из его выживших стражей - воистину драгоценный подарок. Шахул поблагодарил Кубар-сура, но дары не принял. Сказал, что племя истощено и обнищало - ковры и кожи им самим пригодятся. Припасами велел поделиться с бедняками: его хаа-сар уже давно перестали принимать пищу, даже сам он уже второй день не испытывал голода. А вот лошадей обещал взять.

– Не в дар, уважаемый Кубар, вождь Суранов, только взаймы. Когда завершится наша служба, моим воинам надо будет как-то добраться до Тирона. Там мы можем передать лошадей торговцам из степняков-буннанов, чтобы пригнали назад или от вашего имени продали.

На том и порешили. Кубар-сур назвал имена доверенных торговцев и чрезвычайно довольный благородством спасителей, которых только неделю назад сам же считал тварями бездны и божьей карой, насланной на его народ за неизвестные прегрешения, удалился в свою юрту.

За следующие пять дней не умер никто, зато больше половины больных пошли на поправку, начали есть, пить, выходить из юрт, чтобы вдохнуть вольного степного ветра. Племя ликовало. Постепенно утешились даже те, кто потерял родных и близких: смерть приходит по воле богов, но их же волей жизнь продолжается.

Только Менге-сур никак не мог обрести покой: его первенец-сын и маленькая дочка сгинули в дыму погребальных костров, а больную жену забрал один из проклятых горных демонов, прикидывающихся людьми. Забрал, унес в свое стойбище, и с тех пор Менге-сур ее не видел. Несколько раз он набирался терпения и, смирив гнев, спрашивал у мальчишек, что ходили следом за демонской ведьмой, жива ли его Улсу. И мальчишки отвечали: жива, мол, жди, поправится твоя Улсу и вернется. Но Менге-сур уже не верил.

Правда однажды, пробравшись к наособицу сгрудившимся шатрам демонов, Менге вроде бы услышал голос Улсу. Не обычный ее сильный, звучный голос, не тот, который привык ловить, возвращаясь в стан с пастбища... Бывало, юрты еще только показались из-за холма, а ветер уже доносит веселую песню. Что бы ни делала его Улсу - чесала ли шерсть, пекла ли лепешки к ужину, чинила ли изношенную одежку - она всегда пела. А когда спрашивал, смеялась: это, мол, чтобы муж любимый знал, что ждут его у очага, с радостью ждут, а не со слезами.

А в этот раз он услышал не песню, лишь просьбу подать воды, а потом стон, жалостливый такой, мучительный. И сразу понял: это она! Вон в том большом шатре прямо за пологом. Только за полог-то его не пустили. Как из-под земли вырос перед ним горный демон с горящими глазами-углями, оскалился:

– Уходи. Здесь госпожа магистр никого не принимает. Скажешь что - я передам, а сам уходи.

Менге сказал, что не нужна ему никакая госпожа, только суранка, которую держат в этом шатре.

– Она больна, - ответил демон, - здесь ей помогают. А тебе незачем в лабораторию мага грязь таскать.

Менге тогда уперся, спорить начал, что голос точно признал и ошибиться никак не мог, тут держат его Улсу, жену Менге-сура перед богами. Что за ней пришел и без нее не уйдет.

Тогда демон совсем взъярился, аж морду свою звериную сморщил: того и гляди падет на четыре лапы да в горло вцепится. Никогда Менге-сур не был трусом, и тут думал устоять, только сам не понял, как ноги унесли в другой конец стойбища, подальше от белых шатров, от магов и злобных оборотней.

Уйти-то он ушел, но позже, когда страх улегся, вернулся. И потом, много раз к большому шатру пробирался, но так и не смог увидеть свою Улсу, даже голос ее пропал, будто почудилось ему от тоски и горя то, чего не было.

С тех пор боль в сердце начала пухнуть обидой, гнить черной яростью. Разве есть такой закон, жену от мужа прятать? Да и зачем прятать, если жива, если лечат ее пришлые, зла не творят? Только он-то ни в какое лечение не верил, ни на какую помощь и заботу тварей не надеялся. Это других демоны обманули, его же, Менге-сура, не проведешь! Слишком хорошо помнил, каким холодом светились глаза большого зверя, когда тот убивал его детей, какой силой вспыхнули от их смерти.

И вот теперь лихорадка прекратилась: сгинула неизвестно куда, как и появилась, в одночасье. Костры догорают - никто больше не мрет в стойбище суранов, а больные поправляются. Вот уже родичи Менге начали считать стада, осматривать пастбища, трясти-латать свой скарб: каждый пастух на счету, каждая мастерица при деле... Один Менге бродит неприкаянный. А зачем ему трудиться, для кого? Когда от соседей-олонов привез он свою Улсу, отец девушки отдал молодым десяток кобылиц, белогривых, тонконогих, самых пригожих статей... западным торгашам такие и во сне не снились. А как через год принесли его красавицы первых жеребят, Менге думал: будет и сыну наследство, и дочери приданое. И в этот мор - вот же боги посмеялись - все его лошади уцелели. У других половина скота пала, а то и больше, а на его дальних пастбищах - все живы-здоровехоньки.

Только теперь нет у него ни сына, ни дочери, ни жены-красавицы, а без них и ему жить незачем. Так решил Менге. Лошадок своих младшему брату отдал, а сам стрелки выбрал ровные и сел наконечники править. Уж если не быть ему счастливым рядом с Улсу-певуньей, если его детям на свете не жить, неужели их убийце по-прежнему дышать и радоваться? Не может быть, чтобы боги такое допустили! А раз так - с божьей помощью и Менге-сур напоследок посмеется.

Во второй раз все обернулось серьезнее. Нет, в обмороки Жадиталь не падала, связи со временем не теряла, и вещие кошмары обходили стороной. Но и без того было понятно, как она ослабела: ни головы поднять, ни даже на другой бок самой не повернуться - немощная старуха, да и только. В другой раз Жадиталь бы сердилась, от одной злости встала бы с постели и пошла навещать больных. Ну и что, что снадобье ее подоспело вовремя, а значит, опасность минула, и теперь можно не беспокоиться? Все равно уважающий себя и свое дело целитель должен осмотреть каждого, да не по разу, а потом все подробно описать: отчего началась лихорадка, какими симптомами, как протекала и как теперь происходит выздоровление. Все это нужно, необходимо даже: однажды другому лекарю понадобятся ее знания, и, быть может, спасут не одну жизнь...

Так думала Жадиталь, когда просыпалась в шатре хааши Шахула, и сама же понимала, что никуда пойти не сможет ни сегодня, ни завтра, да и послезавтра старый Волк ее не отпустит. Будет рычать, что дурные девки лезут не в свое дело: детей рожать надо, а не изводить себя магией и чужой заразой; а потом просто положит ладонь на лоб, прикажет спать - и будет магистр Жадиталь спать, как младенец - спорить с хааши в таких делах бесполезно.

Вся надежда на то, что Доду с Ваджрой не оплошают: опишут как следует и саму лихорадку, и тот способ, которым удалось ее победить. Мальчишки у Жадиталь молодцы, о таких учениках любому магистру в Тироне только мечтать! Так она думала и снова засыпала.

Настоящая бодрость пришла на пятые сутки к вечеру, и сразу же захотелось подняться, потянуться всем телом, размять ноги. А потом и больные вспомнились. Как там дела у матушки Юлхан, наставницы всех суранских мастериц? У малюток-близнецов Дардана-кожемяки? У других безнадежных, последними получивших лекарство? Живы ли теперь, многих ли она успела спасти? А те, что поправились - вполне ли они здоровы? Не осталось ли необратимых последствий? С такими мыслями Жадиталь поднялась и начала одеваться, когда в шатер вернулся хозяин. Жадиталь думала, Шахул ее обругает и вернет в постель, но он только улыбнулся и кивнул:

– Прогуляться - дело хорошее. Нечего молодые бока отлеживать, если сила вернулась в тело. Только одну не пущу, сам все расскажу и покажу, спрашивай.

Жадиталь была не из тех, кто любит праздные прогулки, так что пришлось старому хааши водить ее по всему стойбищу, навещать каждого, кого она помнила и лично лечила. Одно хорошо: теперь обход больных не был тяжелым, вытягивающим последние силы, потому что почти все поправлялись: радовались ее приходу, хвалили милостивую колдунью, кланялись и даже в ноги падали. Жадиталь начала гордиться своим успехом, а Шахул только поглядывал да посмеивался: видишь, мол, какая ты у нас волшебная целительница.