Чтение онлайн

Чистота и уход все же немного помогали: на четвертый день после прибытия Жадиталь заметила, что больные стали держаться чуть дольше, а вновь зараженных стало чуть меньше, и на пятые сутки она даже ждала перелома, но... чуда не случилось.

Лихорадка протекала по-прежнему: сначала жар, слабость и ломота в теле, потом кашель, понос и рвота. На второй-третий день в выделениях появлялась кровь, и после этого недуг убивал на глазах: кровь начинала течь изо рта и носа, появлялась в моче, в слезах, кожа покрывалась сыпью и синяками, все тело сочилось кровью, как намокшая губка. Через сутки после начала кровотечения отказывали органы и наступала смерть. Естественной смерти хааши зачастую не дожидались - тихо усыпляли больных и добивали.

Убийства, снова и снова... Кажется, Жадиталь поняла, почему это необходимо... вроде бы. Каждый день в стойбище умирали не только сураны, но и стражи ордена. Но смириться с этим так и не могла. Она пыталась выходить даже тех, у кого кровь текла, не прекращаясь. И ей даже удалось продлить жизнь некоторым умирающим... и опять два дня, целых два дня тешить себя обманчивой надеждой, что перелом вот-вот наступит. И опять принять поражение.

Только полностью осознав, что все ее знания степнякам не помогут, она решилась испытать новое снадобье на живом еще человеке.

– Мне нужен доброволец, - сказала она Шахулу, и едва успела вернуться в лабораторию, как один из стражей принес на руках больного и бережно уложил на операционный стол. Сам замер у изголовья, всем видом давая понять, что не уйдет.

Ее первым подопытным был мужчина, немолодой, но еще крепкий, хотя и истощённой лихорадкой. Жадиталь оценила небольшие и пока редкие кровоподтеки на коже, заглянула в мутные бессмысленные глаза больного и спросила:

– Он согласился?

Страж опустил пальцы на голову больного и сказал:

– Он умрет к закату, - как будто это был тот самый ответ, которого она ждала. А потом заглянул в глаза и добавил: - Не волнуйся, госпожа магистр, делай все, что тебе нужно. Он не почувствует боли.

«А ты? Сам-то ты готов к вивисекции?» - хотелось ей спросить, но она спросила другое:

– Сколько тебе лет, хранитель?

– Двадцать шесть.

Что ж, ей хотя бы не придется истязать ребенка...

В тот день она, помнится, с трепетом снимала перчатку, долго и тщательно изучала свою ладонь, выискивая ранки и трещинки, и, даже ничего не обнаружив, до самого конца боялась заразиться. Перепробовала восемь рецептов, проверяла действие снадобья на кровь и плоть больного, даже на живые еще внутренние органы... но степняк все равно к вечеру умер. Как следующий на другой день, и следующий, и следующий... на пятый день с подопытным на руках пришел другой страж, гораздо моложе. Жадиталь не спросила у него ни имени, ни возраста, не стала даже узнавать, где ее прежний помощник, просто начала работать. Только к ночи пошла в лагерь хранителей, отыскала своего знакомца под плащом и, присев рядом, заплакала. Она бы, наверное, прорыдала до рассвета, если бы Ваджра не привел Шахула.

Ту ночь она так и проспала на коленях старого хааши, укутанная в его меховой плащ, а утром снова принялась за работу: обход больных, основные процедуры и опыты в лаборатории.

Но теперь она уже и плакать разучилась, и не вспоминала, что может заразиться - привыкла. А может быть, слишком устала. В любом случае, думать об этом времени не было - для кого-то в стойбище каждый час становился последним.

Жадиталь еще раз потерла пальцами. Снадобье соединилось с кровью, сделало ее вязкой... даже слишком вязкой для здорового человека. Ясно чувствовался растворенный в ней сок плодов и масличная мякоть семян красношипа резного. Такое снадобье могло и больного покалечить, но уж любую болезнь уничтожало наверняка - недаром на ее родине эту невзрачную колючку называли лихогоном. Но сейчас, даже усиленный едкой солью, сок красношипа не помогал - кровь несчастной степнячки по-прежнему была зараженной и несла угрозу любому, кто посмел бы к ней прикоснуться. Жадиталь недобрым словом помянула Творящих и, приказав хаа-сар укрыть больную и поить как можно больше и чаще, вышла за полог.

Там она принялась тщательно отмывать руки в заранее приготовленной воде и в который уже раз перебирать в памяти всевозможные снадобья и их свойства. Не могло же быть такого, чтобы среди всех этих настоев вытяжек и экстрактов не нашлось ничего, способного уничтожить поветрие, пощадив при этом больных? Потом решила попробовать еще раз увеличить долю красношипа наполовину, а едкую соль заменить обычной морской, сдобрив ядом крапчатой лягушки, когда увидела Рахуна с комом грязных тряпок в руках, в котором она с трудом угадала ребенка.

– Ты вернулся?..
– начала она и поняла, что спрашивать о Лисе бессмысленно. Спросила о ребенке: - Это кто, девочка? Из изгнанников?

Рахун кивнул.

– Не осмотришь? Она, конечно, теперь здорова, но все же что-то с ней не так...
– и добавил: - Хасмар не готовился к смерти, иначе Шахул бы выбрал другого.

Не готовился, но все же умер ради этой малявки. Не удивительно, что Белокрылый насторожился.

– Прямо сейчас осмотрю, - Жадиталь приглашающе отодвинула полог, - заходите.

Сама прихватила кувшин с водой и зашла следом.

Первым делом кроху следовало отмыть. Заскорузлые тряпки, что были на ней намотаны, полетели в заполненный едучим раствором медный таз. Следом - располосованная пополам нижняя рубашка, слипшиеся в сосульки коски неопределенного цвета. Голую, остриженную почти налысо девчушку Жадиталь усадила в другой таз, побольше, и принялась поливать из кувшина, натирать мылом и жесткой травяной мочалкой. Малышка проснулась, завозилась в воде, захныкала, кривя губы и морщась, но почти сразу затихла, позволяя делать с собой что угодно, даже зажмурилась. Видно, в тщедушном тельце совсем не осталось силенок. Жадиталь уже ополоснула девочку чистой водой и обернула полотняным лоскутом, когда услышала предостерегающий возглас Рахуна:

– Нет, Синшер!

И оглянулась на стража и свою подопытную. Молодой хранитель гладил волосы умирающей женщины, и так это выходило нежно, словно он ласкал невесту, а не чужую изуродованную болезнью степнячку. И на губах мальчишки, в его выразительном взгляде уже сияла улыбка, то самое безмятежное счастье, которым отличались лица мертвых даахи, и которое пугало Жадиталь больше всего в этом стойбище.

Но Рахун уже был рядом, уже обнимал мальчишку, прижимал к себе, нашептывая:

– Нет, нельзя. Ты - хаа-сар, ты не можешь: твой долг остановить мор, помогать больным и оберегать здоровых, и он не исполнен. Слышишь меня? Слушай...

Он говорил тихо, но твердо, снова и снова повторяя о долге, напевал что-то такое, отчего Жадиталь почувствовала прилив сил, бодрость и даже уверенность в том, что справится. Так или иначе - справится! И сдержит слово - не даст этой степнячке умереть. Эта бедняжка еще встанет, засмеется и обнимет мужа, а потом родит сына и дочь, и еще сыновей и дочерей... выживете - нарожаете, так сказал им хааши Шахул в тот, первый день. Так и будет!..

А вот мальчишку, видно, уговорить было не так просто. Он слушал песню, вздрагивал и даже плакал - Жадиталь заметила скатившуюся по щеке слезу и закушенные губы - но по-прежнему не мог оторвать от умирающей ни рук, ни влюбленного взгляда. Тогда Рахун забрал у Жадиталь спасенную девочку и сунул в руки обалдевшему парню:

– Вот, Синшер, держи.

Молодой хаа-сар медленно перевел взгляд с женщины на полусонного ребенка и потом - на колдуна. Выражение его лица начало меняться: из потусторонне-счастливого постепенно сделалось сосредоточенным.

– Хасмар умер ради этой малышки, - продолжал Белокрылый, - значит, она важна. Девочка здорова, но очень слаба. И сирота из изгнанников - у нее никого нет. Никого, понимаешь? Только ты.

– Понимаю, - ответил страж, - что я должен делать?

– Сохрани ее до конца мора, а потом - найди семью, где малышку примут и не обидят.