Чтение онлайн

– Прежде чем совершить обход, я, пожалуй, побреюсь.

Капитану Обри пришло в голову несколько остроумных ответов, но, памятуя о неустойчивом настроении своего друга, он не рискнул произнести ни один из них, а только спросил:

– А что вы думаете о теперешнем состоянии молодого Хэнсона? Прошлой ночью он достойно выстоял свою вахту.

– Хэнсон? А, да, Хэнсон... он быстро пошел на поправку, как обычно бывает с молодыми людьми. Я во многом приписываю это своей ялапе из Вера-Крус; большинство пациентов в лазарете принимали различные сорта ревеня, – из Алеппо, Смирны, России, а также из Банбери, и, возможно, с полдюжины из них все еще находятся в плачевном состоянии.

– Но вы же не проводите эксперименты на пациентах, Стивен? – вскричал Джек.

– Конечно, я так и делаю, – точно так же, как вы экспериментируете с различными парусами или их расположением, чтобы понять, что лучше всего подходит для корабля. Ведь на носу у корабля не написано "три бизань-марселя и гафель", а у моих пациентов на лбу не вытатуировано "рвотный корень". Само собой, я провожу эксперименты. А как же иначе, – Он действительно экспериментировал, ведь разные конституции больных требовали разных лекарств, но во время этой жестокой вспышки дизентерии (часть солонины, поданной в первый день, уже четырежды пересекала Атлантику, с длительной остановкой в Кингстоне, на Ямайке) руководствовался принципом лечения подобного подобным, тщательно отмечая различные результаты, и с тревогой наблюдал за ужасающе быстрым уменьшением своих запасов, – в какой-то момент, еще до того, как они перестали находить лотом дно, три четверти экипажа "Сюрприза" чувствовали себя так плохо, что неспособны были выполнять свои обязанности, но охотно поглощали огромные дозы ревеня. – Но что касается юного Хэнсона, который мне симпатичен и за которого, могу сказать, я испытываю определенную ответственность, то он был готов к службе уже три дня назад.

– Рад это слышать, – ответил Джек.

Позже в тот же день, после утренней бумажной работы с секретарем и казначеем и обеда, он прохаживался по шканцам с чашкой кофе в руке. Стало намного светлее и теплее; облака все еще неслись с запада, но ветер стих, так что "Сюрприз" теперь нес нижние паруса.

В пять склянок бросили лаг.

– Восемь узлов и одна сажень, сэр, с вашего позволения, – сказал мичман Шеферд Хьюэллу, вахтенному офицеру. Хьюэлл повернулся к Джеку, снял шляпу и доложил:

– Восемь узлов и одна сажень, сэр, если угодно.

– Спасибо, мистер Хьюэлл, – сказал Джек и взглянул вверх, на видимо наклоненные в подветренную сторону мачты. – Я думаю, мы можем привестись к ветру на полтора румба.

– Есть на полтора румба, сэр, – сказал Хьюэлл и повторил приказ старшине рулевых у штурвала.

Джек подошел к поручням и посмотрел вниз, на шкафут корабля. Там он увидел то, что и ожидал: несколько юных мичманов постигали тонкости своего ремесла – лонга-сплесни у подветренного борта, сложную систему оплетки концов снастей у наветренного, а прямо под ним Горацио Хэнсону показывал некоторые элементарные узлы – шкотовые, беседочные, стопорные и выбленочные – Джо Плейс, его недавно назначенный морской папаша, ужасно словоохотливый и любящий поучать, хотя и добродушный.

– Мистер Хэнсон, – позвал он.

– Сэр? – воскликнул Горацио, роняя свайку и подбегая к ступенькам.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Джек, внимательно глядя на него.

– Очень хорошо, сэр, спасибо. Просто прекрасно, – ответил он, выпрямившись и заложив руки за спину.

– Надеюсь, вы помните о том, что юнга, впервые отправившийся в плавание, должен "слушать и помалкивать", – продолжал Джек доверительным тоном.

– О, да, сэр, – ответил Горацио, покраснев. – Но, сэр, вы ведь также говорили, что я не должен мириться с откровенной грубостью.

– Может, и говорил.

– Поэтому, когда товарищ по каюте назвал меня прагматичным ублюдком, я подумал, что это как раз тот случай.

– Не вышестоящий офицер? Всего лишь ваш коллега по каюте?

– Да, сэр.

– Тогда, конечно, вы не должны были оставлять это без ответа. Покажите ваши руки. Переверните, – Должно быть, этот удар левой был очень сильным, потому что кожа была рассечена. Джек покачал головой. – Нет, нет, так не пойдет. Я сомневаюсь, что кто-нибудь еще в каюте мичманов снова заговорит с вами в подобном тоне, – в целом, все они джентльмены; но если это случится, вы должны сказать: "Третируйте меня, сколько угодно: капитан запретил мне отвечать".

– Да, сэр, – ответил юноша с должным почтением, но с полным отсутствием уверенности в голосе.

– Ну, а теперь, поскольку корабль не то чтобы сильно качает, – Верхушки мачт в настоящее время описывали дугу не более чем в сорок градусов. – возможно, мы могли бы подняться на крюйс-салинг. Помните, что я вам говорил: держаться обеими руками и не смотреть вниз?

– Да, сэр, конечно.

– Тогда вперед, поднимайтесь, а я за вами.

Хэнсон побежал на корму, ухватился за поручень и, перемахнув через борт, протиснулся между третьими и четвертыми бизань-вантами, перебрался на внешнюю сторону, ухватился за выбленки, которые горизонтально пересекали ванты, и, поднявшись по ним немного, остановился в ожидании.

Мгновение спустя он почувствовал, как вся масса такелажа натянулась, приняв на себя вес капитана, а затем его сильные руки обхватили его лодыжки, поочередно поднимая его ноги все выше и выше.

– Смотрите не вниз, – сказал Джек. – а ровно, прямо на мачту. Как раз перед гафелем будет блок.

– Я вижу его, сэр.

– С его помощью грот-марса-брас правого борта опускается прямо на палубу; когда будете рядом с ним, слегка потяните, и вы почувствуете, как брас отреагирует.

Так и случилось: брас с готовностью качнулся. Но теперь они были уже близко к нижней части марса, той широкой платформы в верхней части мачты, на которой располагалась стеньга и соответствующий ей набор вант, поддерживаемые салингом и возвышавшиеся до брам-стеньги и крюйс-брам-салинга. Когда они оказались прямо под марсом, Джек втолкнул Хэнсона через марсовую дыру, а сам ухватился за путенс-ванты и перелез через край платформы, чтобы присоединиться к нему.

– Первые семь раз вы всегда должны пролезать через эту дыру, – сказал он. – Конечно, это выглядит не очень изящно, но первые семь раз – это закон. Вы очень скоро привыкнете подниматься на мачты, и после этих семи священных подъемов вы будете пользоваться путенс-вантами, даже не задумываясь об этом. А теперь позвольте мне показать вам, что находится на марсе... – Он перечислил все, начиная с шлагтова и заканчивая эзельгофтом и лонга-салингами.

Плавания Джека редко были подходящими для первого выхода в море; но некоторые юнги все же поднимались на борт благодаря высокому авторитету их отцов или убедительным просьбам старых товарищей по кораблю, и Джек всегда сначала сам поднимался с ними на мачты. Это помогало установить дружеские отношения с юнгой и многое говорило Джеку о нем самом. Кроме того, это делало возможным обычный человеческий разговор, что было очень редким явлением среди тех, кто так далеко отстоял друг на друга на служебной лестнице.

Некоторое время они сидели на марсе, устроившись на сложенных лиселях, пока Джек объяснял различные части бегущего такелажа, а Горацио с нескрываемым удивлением и восхищением смотрел на огромное, но строго упорядоченное устройство военного корабля, его необычайную красоту и еще более красивое окружающее море.

– Боюсь, вы испачкали брюки кровью с костяшек пальцев, – заметил Джек после одной паузы.

– О, мне очень жаль, сэр, – воскликнул в ужасе юнга. – Вы правы, так и есть. Прошу прощения, сэр. Я оберну руку носовым платком.

– Что касается крови, – сказал Джек со знающим видом. – то лучше всего ее отмывает холодная вода. Просто замочите одежду на ночь в холодной воде, и утром пятно исчезнет. Но расскажите-ка мне о боксе. Вы же им занимались?

– Ну, только немного, сэр. Я почти не ходил в школу, но мы с мальчиками, которых мистер Уокер или дедушка готовили к первому причастию, обычно после этого спарринговали в амбаре.

– Вы надевали перчатки?

– Нет, сэр, только рукавицы. Но у нас был сын кучера, чей дядя, в прошлом настоящий боксер, содержал гостиницу в Кламптоне, и он многому его научил. И вот у него были перчатки, и он учил меня.