Чтение онлайн

Фон Штейн прошёл вдоль зала, не отрывая взгляда от клинка, люди расступались перед ним — дошёл до трона, развернулся и сел. Кирин лёг ему на колени — три грани, девять якорей и мерцающая руна. И тут я увидел, как что-то изменилось в лице Барона — свет в глазах, что вспыхнул при виде клинка, начал гаснуть, как угасает костёр, в который перестали подбрасывать дрова. Плечи, только что расправленные, снова осели. Челюсти сжались.

Мужчина смотрел на клинок так, будто видел в нём что-то, чего не видел я — тяжёлое и неизбежное. Барон провёл большой рукой по лицу медленно и устало, будто смывая с себя что-то невидимое, а потом поднял голову.

Взгляд Ульриха медленно обошёл зал, останавливаясь на каждом присутствующем — на капитане Родерике, застывшем навытяжку, на сержанте Вернере, который побледнел ещё сильнее, на Йорне, чей единственный глаз был непроницаем, на мастерах Горнила, на вельможах, на алхимиках.

В этот момент я понял, почему нас разбудили посреди ночи, почему метель ревёт за окнами, будто сама природа оплакивает что-то, почему лицо Барона бледнее смерти, а в глазах — пустота человека, который увидел конец всего.

Мысль, что витала в голове призраком с самого пробуждения, обрела форму.

— Мы ошиблись.

Голос Барона прозвучал так тихо, что пришлось напрячь слух.

— Я ошибся.

Ульрих сглотнул.

— Времени… — голос дрогнул, — … времени больше нет.

Барон опустил взгляд на клинок, лежащий на коленях — мерцание металла отражалось в глазах.

— Мать Глубин…

Мужчина замолчал, закрыл глаза, глубоко вдохнул, собираясь с силами.

А затем сказал:

— Мать Глубин покинула логово.

Слова Барона повисли в воздухе, как топор палача, застывший над шеей осуждённого.

Мать Глубин покинула логово.

Я смотрел на лицо фон Штейна и видел, как оно менялось — от облегчения, вызванного прикосновением к Кирину, к чему-то, что видел в прошлой жизни на лицах людей, которым врачи сообщали диагноз, не оставлявший надежды.

— Она движется, — продолжил Барон. — Движется через наши земли, разрушая всё на своём пути. Деревни… поселения…

Мужчина замолчал, опустив взгляд на клинок, лежащий на коленях. Мерцание металла отражалось в его глазах — золотистые всполохи на фоне бесконечной усталости.

— Куда? — голос капитана Родерика прорезал тишину.

Барон медленно поднял голову.

— Сюда.

В слове было столько тяжести, что почувствовал, будто пол качнулся под ногами.

— Мать Глубин — это не зверь, — продолжил фон Штейн хрипящим голосом — Не монстр в привычном понимании, это… иное. Нечто, что существовало задолго до нас, задолго до Древних, если верить легендам.

Ульрих устало провёл ладонью по лицу.

— Она чувствует жизнь. — Барон говорил, подбирая слова. — Чувствует так же, как мы чувствуем запах свежего хлеба или… или тепло очага. Для неё жизнь — это… приманка, пища. Она идёт туда, где её больше.

Взгляд старого воина скользнул по залу, по лицам собравшихся, по напряжённым позам.

— А где в Каменном Пределе больше всего жизни, господа?

Никто не ответил — не нужно было.

В Чёрном Замке тысячи людей, укрывшихся за каменными стенами: беженцы из окрестных деревень, солдаты гарнизона, мастера, торговцы, слуги, их семьи — как огромный маяк, пульсирующий в темноте, зовущий голодную тварь из глубин.

— Разведчики… — Барон сглотнул. — Те, кто вернулся… видели, как Мать вышла из горы, как выдавливалась из расщелины, будто чёрная смола из переполненного котла. Камень вокруг неё… плакал, другого слова не подберу — скалы плакали чем-то тёмным и маслянистым.

За моей спиной кто-то судорожно вздохнул — кажется, один из вельмож.

— Времени нет, — продолжил фон Штейн, голос стал твёрже, будто мужик нащупал внутри себя опору. — Совсем нет. По нашим расчётам… по расчётам тех, кто выжил после разведки… она будет здесь к вечеру, может быть, к ночи, в лучшем случае — к завтрашнему утру.

Слова ударили в сознание, и я машинально сжал пальцы.

Посмотрел на других. Хью стоял неподвижно, только губы беззвучно шевелились. Серафина побледнела так, что на скулах проступили синеватые жилки. Гюнтер выглядел так, будто кто-то ударил его доской по голове — рот приоткрыт, глаза остекленели.

Сержант Вернер стоял навытяжку, но я заметил, как дрожит его рука, сжимающая рукоять меча. Капитан Родерик… нет, капитан был другим — на лице нет страха, только сосредоточенность солдата, который смирился со смертью и теперь думает лишь о том, как подороже продать свою жизнь. А Йорн… одноглазый охотник стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Единственный глаз смотрел в пустоту, сквозь стены, в то место, откуда ползла тьма — на лице не было ни страха, ни смирения, только усталость человека, который слишком много потерял, чтобы бояться потерять ещё что-то.

Тишина навалилась на зал, как каменная плита на грудь. Слышал собственное сердцебиение, гулкие удары в висках, слышал, как потрескивают факелы на стенах, как шуршит ткань чьей-то одежды, как за окнами воет метель.

Никто не говорил и не двигался. Секунда. Две. Три. Считал их машинально, как когда-то считал секунды, стоя перед горящим зданием, ожидая команды на вход. Только теперь не было команды, была только тишина и слова, которые висели в воздухе, отравляя его, как дым. В глубине зала кто-то сглотнул так громко в этой мёртвой тишине, что несколько голов повернулось. Смотрел на людей вокруг и видел, как те переваривают услышанное. Как информация просачивается сквозь слои надежды и отрицания, добираясь до сути и до места, где живёт первобытный страх.

Молодой слуга у двери — тот, что разбудил меня — прижался спиной к стене — лицо было белым, как известь. Алхимик в зелёной мантии медленно поднял руку и провёл пальцами по горлу — жест, который не сразу понял. Ориан стоял неподвижно, как восковая фигура. Тёмные глаза были пустыми, словно два провала в черепе. Алхимик из Верескового Оплота выглядел так, будто вся кровь отхлынула от его лица.

Тридцать секунд молчания

И тогда — прорвало.

— Нет… — выдохнул кто-то справа, голос дрожащий и срывающийся.

— Это невозможно! — крикнул другой, громче.

— Как же… как же стены?!

— Нужно бежать! — это уже совсем близко, кто-то из вельмож — бежать, пока ещё…

— Куда?! — рявкнул Халвор, перекрывая нарастающий гул. — Куда бежать, идиоты?! На юг? Через перевалы?! Зимой?!

Голоса смешивались, накладывались друг на друга, как волны прибоя — паника быстро расползалась по залу.

— … детей спрятать…

— … не может быть, это ошибка…

— … молиться, нужно молиться…