Чтение онлайн

Сын Ульриха сделал глоток, поморщился, но проглотил кислую жидкость. Голова раскалывалась. Похмелье стало перманентным состоянием, единственным щитом от реальности.

Конрад обвёл мутным взглядом присутствующих — сборище мертвецов и неудачников.

В углу, уткнувшись носом в надушенный платок, сидела сестра Хильда, лицо было бледным, с выражением брезгливости, будто наступила в навоз. Рядом, сжавшись в комок, трясся над какой-то книгой Элиас. «Трусливый щенок», — подумал Конрад, чувствуя прилив желчи. Брат даже не поднимал глаз, словно боялся, что пространство зала может укусить. И, конечно «Герои».

Капитан Родерик стоял у стола, держась за спинку кресла здоровой рукой. Вторая покоилась на перевязи, пропитанной сукровицей. Грифон был серым от боли и потери крови, но стоял прямо, как оловянный солдатик. Напротив него возвышался Торгрим — глава Клана Рудознатцев выглядел так, будто вылез из могилы — волосы некогда роскошные, украшенные камнями, сейчас висели клоками, посеревшими от пыли и пепла — руки старика дрожали.

«Почему ты жив, старик?» — с ненавистью подумал Конрад, впиваясь пальцами в ножку кубка. — «Почему ты, дряхлый крот, дышишь и стоишь здесь, а мой отец гниёт в фамильном склепе? Где была твоя магия, когда того разрывали на части?»

— Мы ждём вашего решения, милорд, — голос Торгрима, лишённый всякого почтения.

— Решения? — Конрад нервно хохотнул, потянувшись к куску жирной свинины — нужно чем-то заесть вкус вина. — Я думал, вы, герои, сами всё решаете. Разве не так было при отце?

— Ситуация критическая, — Рудознатец проигнорировал укол — говорил тяжело и с расстановкой. — Туша твари… начала течь. Алхимики докладывают, что процесс распада ускорился — это не обычное гниение, а распад Скверны.

Конрад запихнул мясо в рот, жир потек по подбородку — вытер рукавом бархатного камзола, не заботясь о пятнах.

— И что? — прочавкал новый Барон. — Пусть гниёт — меньше останется.

— Вы не понимаете, — вмешался Родерик. Капитан поморщился от боли, меняя позу. — Жижа стекает в ливнёвку — уже заполнила ров. Чёрная, маслянистая дрянь — если просочится в грунтовые воды, в колодцы Нижнего Города…

— … то мы получим не мор, а эпидемию мутаций, — закончил за него Торгрим. — Люди, пившие эту воду, уже покрываются язвами. Их кожа чернеет, зубы выпадают. Если не уничтожить тело Матери Глубин сейчас, к весне Чёрный Замок станет городом уродов и мертвецов.

Конрад перестал жевать и представил это. Не людей — плевать ему было на чернь внизу — мужчина представил, как жижа поднимается выше. Как потечёт из кранов в его купальне, как его вино начинает отдавать этой гнилью.

Страх кольнул под ребрами, но мужчина тут же утопил его в раздражении. Почему они приходят к нему с проблемами? Почему никто не может просто убрать это дерьмо?

— Так сожгите её! — рявкнул Конрад, ударив кулаком по столу. Кубок подпрыгнул, расплескав вино. — В чём проблема? У вас что, масла нет? Или угля?

— Потребуется много масла, — мрачно заметил Рудознатец. — Весь стратегический запас, и работа десятков практиков огня, чтобы поддерживать температуру. Обычное пламя её берёт плохо.

— Мне плевать, чего это потребует! — Конрад вскочил, опрокинув стул — Барону стало душно. Воротник давил на горло, камзол казался тесным, словно чужая кожа. — Лейте масло, жгите уголь, хоть сами туда прыгайте, но чтобы к утру этой вони не было! Я хочу открыть окно и вдохнуть воздух, а не этот суп из потрохов!

Он тяжело дышал, глядя на советников — в их глазах Конрад не видел страха, только усталость и жалость. Люди смотрели на нового Барона как на капризного ребёнка, занявшего место взрослого.

— Как прикажете, милорд, — склонил голову Родерик. — Мы начнём подготовку немедленно.

— Вина! — крикнул Конрад, падая обратно в кресло. — Салим, где черти носят слуг?

Дверь сбоку бесшумно отворилась, и в зал скользнул слуга с кувшином. Молодой парень бледный, с ввалившимися глазами — руки тряслись, подошёл к столу и начал наполнять кубок Барона. Красная струя плеснула через край, закапав скатерть.

— Криворукий ублюдок! — взвизгнул Конрад, замахиваясь для удара.

Парень отшатнулся, и рукав его ливреи задрался.

Конрад замер. На запястье слуги, где должна была быть чистая кожа, расплывалось чёрное пятно, словно капля чернил. Вокруг него кожа шелушилась, а вены вздулись, став фиолетовыми.

«Чёрная Гниль».

Конрада отбросило в спинку кресла, словно его ударили.

— Прочь! — взвизгнул мужчина, срываясь на фальцет, вскочил, опрокидывая кубок на себя, вино растеклось по штанам. — Уберите его! Он заразный! Не прикасайся ко мне!

Слуга, выронив кувшин, рухнул на колени, лепеча извинения, но Барон уже не слушал.

— Стража! Вышвырнуть его! В лазарет! Или в ров, к остальным! — он пятился к стене, вытирая руки о камзол, пытаясь стереть невидимую грязь. — Вы что, хотите меня убить? Вы специально его подослали?!

Торгрим тяжело вздохнул, и во вздохе было столько презрения, что Конраду захотелось приказать казнить старика на месте.

— У него просто лихорадка Скверны, милорд — она не передаётся по воздуху, только через жидкости, — сухо сказал Рудознатец. — Успокойтесь.

— Я спокоен! — заорал Конрад, чувствуя, как сердце колотится в горле.— Это вы… вы допустили это! Город гниёт, а вы стоите тут и рассуждаете о масле! Вон! Все вон! Исполнять приказ! Жгите тварь!

Родерик и Торгрим переглянулись — в коротком взгляде было больше смысла, чем во всей истерике Конрада. «Он безнадёжен», — читалось там.

Мужчины сухо поклонились и направились к выходу. Когда тяжёлые двери закрылись за спинами советников, Конрад остался стоять посреди огромного зала, тяжело дыша. Он был Бароном, властелином этих земель, но почему тогда сын Ульриха чувствовал себя крысой, загнанной в угол?

Конрад схватил со стола кувшин, оставленный слугой, и, игнорируя мысль о заразе, припал к горлышку, глотая вино — нужно смыть вкус страха и гнили.

— Я — Барон, — прошептал в пустоту, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я здесь закон.

Но даже эхо в пустом зале прозвучало неуверенно. Тишина в зале после ухода Торгрима и Родерика давила на уши. Конрад чувствовал, как стены замка сжимаются, намереваясь раздавить его, как перезрелый плод.

Барон вновь наполнил кубок. Рука дрожала, и горлышко графина звякнуло о серебряный край.