Сколько вы меня терпели!..Я ж не зря поэтом прозван,как мальчишка Гекльберри,никогда не ставший взрослым.Дар, что был неждан, непрошен,у меня в крови сиял он.Как родился, так и прожил –дураком-провинциалом.Не командовать, не драться,не учить, помилуй Боже, –водку дул заради братства,книгам радовался больше.Детство в людях не хранится,обстоятельства сильней нас, –кто подался в заграницы,кто в работу, кто в семейность.Я ж гонялся не за этим,я и жил, как будто не был,одержим и незаметен,между родиной и небом.Убежденный, что в отчизневсе напасти от нее же,я, наверно, в этой жизнилишь на смерть души не ёжил.Кем-то проклят, всеми руган,скрючен, согнут и потаскан,доживаю с кротким другомв одиночестве бунтарском.Сотня строчек обветшалых –разве дело, разве радость?Бог назначил, я вещал их, –дальше сами разбирайтесь.Не о том, что за стеною,я писал, от горя горбясь,и горел передо мноюобреченный Лилин образ…Вас, избравших мерой сумрак,вас, обретших душу в деле,я люблю вас, неразумных,но не так, как вы хотели.В чинном шелесте читаленили так, для разговорца,глухо имя Чичибабин,нет такого стихотворца.Поменяться сердцем не с кем,приотверзлась преисподня, –все вы с Блоком, с Достоевским, –я уйду от вас сегодня.А когда настанет завтра,прозвенит ли мое словов светлом царстве АлександраПушкина и Льва Толстого?1986
Из книги «В стихах и прозе»
1980–1990
«Я родом оттуда, где серп опирался на молот…»
Я родом оттуда, где серп опирался на молот,а разум на чудо, а вождь на бездумие стай,где старых и малых по селам выкашивал голод,где стала евангельем «Как закалялася сталь»,где шли на закланье, но радости не было в жертве,где милость каралась, а лютости пелась хвала,где цель потерялась, где низились кроткие церквии, рушась, немели громовые колокола,где шумно шагали знамена портяночной славы,где кожаный ангел к устам правдолюбца приник,где бывшие бесы, чьи речи темны и корявы,влюблялись нежданно в страницы убийственных книг,где судеб мильоны бросались, как камушки, в небо,где черная жижа все жизни в себя засосет,где плакала мама по дедушке, канувшем в небыль,и прятала слезы, чтоб их не увидел сексот,где дар и задумчивость с детства взяты под охрану,где музыка глохла под залпами мусорных зим,где в яростной бурке Чапаев скакал по экрануи щелкал шары звонкощекий подпольщик Максим,где жизнь обрывалась, чудовищной верой исполнясь,где, нежно прижавшись, прошли нищета и любовь,где пела Орлова и Чкалов летел через полюс,а в чертовых ямах никто не считал черепов,где солнцу обрыдло всходить в небесах адодонных,где лагерь так лагерь, а если расстрел, ну и пусть,где я Маяковского чуть ли не весь однотомникс восторгом и завистью в зоне читал наизусть;и были на черта нужны мне поэты другие,где пестовал стадо рябой и жестокий пастух,где странно звучало старинное имя России,смущая собою к нему неприученный слух,где я и не думал, что встречусь когда-нибудь с Ялтой,где пахарю ворон промерзлые очи клевал,где утро барачное било о рельсу кувалдойи ржавым железом копало заре котлован,где вздохи ровесников стали земной атмосферой,винясь перед нами, а я перед ними в долгу,где все это было моими любовью и верой,которых из сердца я выдрать еще не могу.Тот крест, что несу, еще годы с горба не свалили,еще с поля брани в пустыню добра не ушел.Как поздно я к вам прихожу со стихами своими!Как поздно я к Богу пришел с покаянной душой!1992
Александру Володину
Поздравление с Новым, 1987 годом
Я невызревший плод на урочное блюдо кладу,я еще не пришел, и явиться меня не зовите, –Александр Моисеевич, здравствуйте в новом году,и да будет он годом хороших вестей и событий.Я не знаю, как где, а в российской беде в кой-то векзахотели сойтись государственность и человечность.Александр Моисеевич, добрый вы мой человек,может, счастье-то все, чтобы в жизни почувствовать Вечность.Как не верить в нее, когда сквозь тошноту бормотухвечер, снег, Петербург ставят пьесу дворцов и каналов.Александр Моисеевич, мудрый вы мой драматург,неразгаданный брат неудачников и коммунаров.Я еще не пришел, эти строки еще не сбылись,как заря за окном, несвершенна, робка, новогодня…Александр Моисеевич, я – Чичибабин Борис, –я люблю Вас давно, еще больше люблю Вас сегодня.1986
Молитва за Мыколу
Молюсь, – и молитва в листве сохранитсябез фальши оттенка, –о том, чтоб не смог улететь за границуМыкола Руденко.Ему ли в безвестие тесное кануть,пойти на измену?Коль это случится, на сердце и памятья траур надену.Мы вместе годами сгорали от жажды,хоть не были рядом.О, как мне мечталось обняться однаждыс поэтом и братом!Ведь, как нам ни тяжко и как нам ни тошно,есть высшее нечто,и дом наш не дом в Конче Заспе, а то, чтонетленно и вечно.Для Бога несть эллина ни иудея,все родины – майя,но, людям о главном сказать не умея,душа – как немая.Молюсь, чтобы он до такого не дожил,забыв свою мову,а кто где родился, то там он и долженвзойти на Голгофу.Что значили мы, то и станется с нами,как стало сегодня,а родина – это Господнее знамяи воля Господня.О близких молюсь, чтоб очнулись их душиот весточки братской,что нету бездомья теснее и глушесудьбы эмигрантской.Я образ добра из отчаянья высек,стал кротким и зрящим.«О Боже, – молюсь, – вразуми и возвысь ихнад злом преходящим».Пока не престану молиться о том я,Мыкола с Раисойне бросятся в неть из родного бездомья,с земли украинской.1987
Рождество
Да ну и что с того –в Москве или в Нью-Йорке?Сегодня Рождество,и мы с тобой на елке.Вся в звездах и огнях,вот-вот взлетит, живая,счастливцев и беднягна праздник созывая…От крови и от слезя слышу и не внемлю:их столько пролилосьв отеческую землю,что с душ не ототретуже ни рай, ни ад их, –а нищий патриотвсе ищет виноватых.Вишь, умник да еврей –губители России,и алчут их кровейпогромные витии…Но им наперекор,сойдя с небес по сходням,поет незримый хоро Рождестве Господнем.Поет, дары неся,с уверенностью детской,что Тот, кто родился,сам крови иудейской.Звучит хрустальный звондля сбившихся с дороги:уже родился Они мы не одиноки.Идем со всех концовс надеждою вглядетьсяв безгрешное лицовселенского младенца.Когда земная властьс неправдой по соседству,спасение – припастьк Божественному детству.Не зная наших уз,свободный от одежки,в нас верует Исуси хлопает в ладошки.Рождественской порой,как подобает людям,мы Божьей детворойхоть трошечки побудем.Творится явь из снаи, всматриваясь в лица,Господняя веснав нас теплится и длится.Серебряной вьюгоймир выстиран и устлан,и Диккенс и Гюгородней, чем Джойс и Пруст нам.В нас радуется Бог,что детская пора есть,от творческих тревогвзрослеть не собираясь.Нам снова все друзьяи брат горой за братца,и нам никак нельзяот елки оторваться.Та хвойная весна,священствуя и нравясь,с Руси привезена,а всей земле на радость.Клубится пар от вод,сияет мир от радуг…А нищий патриотвсе ищет виноватых.1990
Рим без тебя
Я в Риме, где время клюет свои крохи с камнейседой голубицей, где в прелесть отлились просторы,а римские ночи потемок московских темней:у них на всех окнах прибожно опущены шторы.На улицах грязно, но Риму и сор не в урон,а русскому глазу он тем еще более близок,ведь надобна ж снедь для воробышков и для ворон.Как набожен сон мой, весь в пиниях и кипарисах!Но сетует совесть, что снится он мне одному:все горе с тобой не делил ли я поровну разве,и разве сейчас я один без тебя поднимувсе бремя восторга в наполненном чудом пространстве?Мне грустно и горько, что здесь мне никто не родня,что с кем я, ну с кем я аукнусь на улочках узких, –нежданно-негаданно да и всего на три днясюда я свалился в семерке писателей русских.Тяжка наша участь, нам если не свой, то злодей,а что у нас плохо, то всё чужаки насолили,а в Риме веселом, как всмотришься в лица людей,никто и не помнит, что некогда был Муссолини.Спешат работяги, и рот разевает чудак,и ослик с тележкой хвостом говорит по-тбилисски,и тянутся к небу на многих его площадяхегипетские с иероглифами обелиски.Я Рим императоров проклял с мальчишеских лет,но дай мне, о Боже, как брата обнять итальянца.Святые и гении высекли жертвенный свет,и римским сияньем мильоны сердец утолятся.Брожу и вбираю, обвитый с холмов синевой,и русскому сердцу ответствует Дантова лира,и вижу воочью, что разум прилежный с негоскопировал грады всего христианского мира.Душой узнается, когда я брожу по нему,то пушкинский Питер, то Вильнюс в Литве, то Одесса.Я мрамор Бернини в молитвах святых помяну,не молкнет во мне Микеланджело горняя месса.И скорбная Пьета в соборе Святого Петрасветлеет в углу, отовсюду слышна и всезрима.Но как эта вечность по-детски родна и щедра,как было бы миру пустынно и немо без Рима.Хранящий святыни, но не превращенный в музей,он дышит мне в щеки своей добротой тыщелицей, –и что мне до цезарей, что мне до пап и князей?В нем сердце любое Христовой любовью щемится.О, если не всех, то хотя бы тебя привестина холм Авентина, чтоб Рим очутился под намии стало нельзя нам пастушеских глаз отвестиот вечного стада с деревьями и куполами.Нам ангел Мариин помашет на рынке рукой,к нам дух Рафаэля с любовью прильнет на вокзале,а площади Рима, где каждая краше другой,расплещут фонтаны, чтоб мы в них монетки бросали.Моя там осталась. Так, может быть, скоро с тобойпридем убедиться, что все наши ценности целы,на улицах Рима смешаемся с доброй толпойи Бога обрящем на фресках Сикстинской капеллы.1989
«Спокойно днюет и ночует…»
Спокойно днюет и ночует,кто за собой вины не чует:он свой своим в своем домуи не в чем каяться ему.Он в хоровом негодованьеотверг и мысль о покаянье.А я и в множестве один,на мне одном сто тысяч вин.На мне лежит со дня рожденьяпроклятье богоотпаденья,и что такое русский бунт,и сколько стоит лиха фунт.И тучи кровью моросили, –когда погибло пол-Россиив братоубийственной войне, –и эта кровь всегда на мне.1988
«Скользим над бездной, в меру сил других толкая…»
Скользим над бездной, в меру сил других толкая, –такое время на Руси, пора такая.Самих себя не узнаем, а крику много, –с того и на сердце моем тоска-тревога.О, как бы край мой засиял в семье народов!Да черт нагнал национал-мордоворотов.Ох, не к добру нам этот клич – свободы недуг,что всех винит, себя опричь, в народных бедах.У них обида правит бал, внутри темно в них,ужо такой у них запал – искать виновных.Весь белый свет готовы клясть, враждой несомы.Ох, как бы небу не попасть в жидомасоны.Какой бы стяг не осенял их клан и веру,вот так же Гитлер начинал свою карьеру.И слово замерло в зобу, простор утратив,и ох как страшно за судьбу сестер и братьев.Любви-разумнице плачу всей жизнью дань яи не возмездия хочу, а покаянья.И лгали мне, и сам я лгал и кривде верил,но дух мой истины взалкал и зло измерил.Среди всколыхнутых стихий народной драмымои плакучие стихи стоят, как храмы,да кто услышит их – спроси у мила-края.Такое время на Руси, пора такая.Сто раз готов оставить кров, лишиться жизни,но только пусть не льется кровь в моей отчизне.Зачем был Пушкин тамадой, зачем рождаться?Ужели мало нам одной войны Гражданской?О злая ложь! На что зовешь? В кого ты целишь?Что человек тебе, что вошь. Так неужели жодин за всех – на всю страну, на всю планиду –я исповедую вину, а не обиду?1989
Республикам Прибалтики
Вы уже почти потусторонние.Вам еще слышны ль мои слова,Латвия моя, моя Эстонияи моя медвяная Литва?Три сестры в венечном белоночии,что пристало милым головам,три беды мой стих уполномочили,чтоб свечой над кровью горевал.Я узнал вас запоздно, да вовремя,в середине избранной судьбы,и о том, что вольность ваша попрана,с той поры ни разу не забыл.Перемогший годы окаянные,обнесенный чашей на пиру,вольный крест вины и покаянияперед вами на душу беру.Слава вам троим за то, что первыевышли на распутие временспорить с танкодавящей империей,на века ославленной враньем!Да прольется солнце светлым гениемк вам в окошки, в реки, в озерца!Лишь любовью, а не принуждениемвяжутся и движутся сердца.Только в ней останутся сохранными,как строка, что в память возжена,города граненые с органами,моря шум и сосен вышина.Я люблю вас просто, без экзотики,но в чужом родное узнаю.Может быть, свободой вашей все-такиозарю под вечер жизнь мою.Может быть, все как-нибудь устроитсяи, святыни вечные суля,нам с любимой, любящим, откроетсяприбалтийской Троицы земля.Сколько б ни морозилось, ни таялось,как укор неверцу и вралю,вы сошлись во мне и никогда я васне отрину и не разлюблю.1991
«На меня тоска напала…»
На меня тоска напала.Мне теперь никто не пара,не делю ни с кем вины.Землю русскую целуя,знаю, что не доживу ядо святой ее весны.Изошла из мира милость,вечность временем затмилась,исчерствел духовный хлеб.Все погромней, все пещернейвремя крови, время черни.Брезжит свет – да кто не слеп?Залечу ль рассудка раны:почему чужие странынашей собственной добрей?У меня тоска по людям.Как мы истину полюбим,если нет поводырей?Не дослушаться ночамислова, бывшего в начале,из пустыни снеговой.Безработица у эха:этот умер, тот уехал –не осталось никого.Но с мальчишеского Крымане бывала так любимарастуманенная Русь.Я смотрю, как жаждет жатва,в задержавшееся завтра,хоть его и не дождусь.Что в Японии, что в Штатах –на хрена мне их достаток, –здесь я был и горю рад.Помнит ли Иосиф Бродский,что пустынницы-березкивсе по-русски говорят?«Милый, где твоя котомка?» –вопрошаю у котенка,у ромашки, у ежа.Были проводы недлинны,спьяну каждому в их спинывсе шептал: «Не уезжай…».А и я сей день готовил,зрак вперял во мрак утопий,шел живой сквозь лютый ад.Бран был временем на измор,но не сциклился с цинизмом,как поэт-лауреат.Ухожу, не кончив спора.Для меня настанет скоровремя Божьего суда.Хватит всем у неба солнца,но лишь тот из них спасется,кто воротится сюда.1989
«Кто – в панике, кто – в ярости…»
Кто – в панике, кто – в ярости,а главная беда,что были мы товарищи,а стали господа.Ох, господа и дамы!Рассыпался наш дом –бог весть теперь куда мынесемся и бредем.Боюсь при свете свечексмотреть на образа:на лицах человечьихзвериные глаза.В сердцах не сохранитсябратающая высь,коль русский с украинцемспасаться разошлись.Но злом налиты чашии смерть уже в крови,а все спасенье нашев согласье и любви.Не стану бить поклоныни трону, ни рублю –в любимую влюбленныйвсе сущее люблю.Спешу сказать всем людям,кто в смуте не оглох,что если мы полюбим,то в нас воскреснет Бог.Сойдет тогда легко с наспроклятие времен,и исцеленный космосмы в жизнь свою вернем.Попробуйте – влюбитесь, –иного не дано, –и станете как витязь,кем зло побеждено.С души спадет дремота,остепенится прыть.Нельзя, любя кого-то,весь мир не полюбить.1991