Взяв трудом у Бога льготы,с крыл-коня не слазя,жил поэт немецкий Гётепри дворе у князя.Краем дальше, часом позжеКитсу не пробиться:чуть взошел на пожне Божьей –и не стало Китса.Грех стерег, шурша и пахня,но спасала верав жаре зарев жоха-парня –строгого Бодлера.Как побитые пророкина всемирном рынке,были сроду одинокиГёльдерлин и Рильке.Не переть же к вышней целисбродом, чохом, кошем.Вот и Пушкин на дуэликем-то укокошен.Всем поэтам в мире этомжизни не хватило.У иного под запретомдаже и могила.Но, ни с мертвыми в траншее,ни в камнях застенка,не было судьбы страшнеетой, что у Шевченко.Ни в Берлине, ни в Париженайти не старайся:нет душе родней и ближекобзаря Тараса,кто, господской сукой-розгойдосыта заласкан,дружбу свел с сумой сиротскойхлопчиком селянским,кто, во цвете перееханцарскою коляской,мукам мира вторил эхомв пустыне Аральской,кто, украдкой над тетрадкой,как преступник, горбясь,сохранил в юдоли краткойвысоту и гордость.В жизнь-реку входил сто раз он,не пытая брода,аж пока не стал Тарасомдля всего народа.Книжка-доченька, мокра ты –строки жгутся раной.В жизни ж нет ему награды –женщины желанной.Лишь во сне – у хаты вишня,киця на приступке…Дух-Тарас, благослови ж мяна стихи-поступки!Даст Господь, в четверостишьяхв души свет посею,как мы выбрали бесстыжихда себе ж на шею.Мы ж свой крест никак не втащим –тяжела деньжица.Стало людям работящимдома худо житься…Уделите ж вы поэтукрохотку вниманья,потому что в мире нетувысшего призванья.От венчанья до скончанья,если живы будем,он не пан и не начальник,а товарищ людям…Не задумавшись, а сразу,как с войны до дому,я иду вослед Тарасу –никому другому!Вбок ведут, вихляя, тропы –в дебри воровскиене обещанной Европы,а больной России.Никуда с нее не съеду –прямиком до смертипо Тарасовому следу,по тернистой тверди!Мне ж еще при строе старом,что никак не сменим,на всю жизнь примером стал они благословеньем.1992
Лине Костенко
1
Лина, вы горимостью святы – знать, стихии дочь Вы,чьи стихи – как ливень с высоты на сухие почвы.Ливень тот – всеслышимая часть духотворной воли.Вот и дивно мне, что Вы за власть – ту, что вор на воре.Не добро поэту защищать, кто в чинах да в сане, –Вы от них же, ставящих печать, претерпели сами.Ведь народ и пастыри – совсем не одно и то же:гляньте, кто в начальниках засел – да все те же рожи!Или все, что связано с Москвой, Вам – как в горле костка,и, хоть вор, хоть вывертень, да свой – рассудили жестко?Где ж просвет? Империи-то нет, хлебушек-то дорог…Лина, Лина, Вы ж таки поэт, а не идеолог.Разве, Лина, разных мы кровей? Вам на губы перст мой!Наша Русь природней и первей царской да имперской.Я при той в задышливой тоске, не в зачет, что с риском,зло клеймил на русском языке, Вы – на украинском.Тот и этот – как сестра и брат, что роднее нету.Оттого-то я как дурень рад Вашему привету.
2
Кровный сын у матери Руси, русско-украинской,я ее крестительной росы мускусом проникся.Как же сыну матерь не любить – что леса, что степи?Во пиру ее да хмелем быть, цветом шелестеть бы.Щедротою житниц и криниц напитавшись вдоволь,перед милым ликом падать ниц, как в Полтаве Гоголь.Уж добро во мне обречено, лишний час оттикав,но светлы над нежностью речной Киев и Чернигов.Городами древними славна Русь моя – Украйна,а другая русская страна растеклась бескрайно.Ей земля у хаты не мила, канув дымной горсткой, –к шири страсть она переняла у орды монгольской.За ту ширь свободой заплатив, лепотой лебяжьей,грозным царством встала супротив самое себя же.Соблазнилась Азиею Русь, чтобы стать Россией, –сколько помню, столько и молюсь: Господи, прости ей!Но, коль позовет на Страшный суд кроткий счет кукушкин,за царей ответ не понесут ни Толстой, ни Пушкин.На одно я в мире обопрусь – на родное слово,Украина, Киевская Русь – русскости основа!..Вот и значит, Лина, что на том, что на этом свете,мы один и тот же вспомним дом, материны дети.В доме том господствовать и клясть чуждо горней воле.Вот и дивно мне, что Вы за власть ту, что вор на воре.Все гордыни – суета сует, да кому что мило.Вы ж от Бога истинный поэт – достоянье мира.1993
«Нам вечность знакома на ощупь…»
Нам вечность знакома на ощупь.Раскрытия тайны не жди.И разве стихи для того, чтобво лжи уличались вожди?Претит им гражданская слава,в почете пиит иль гоним, –они из другого составаи заняты делом иным.Душе, что от смуты раскисла,певуче прикажут: «Проснись!» –и жизни без воли и смысла,напомнят про лад и про смысл.Да только услышит-то кто их?Уж верно, не зэк, не генсек.Сидим у распивочных стоек,не слышим, как падает снег.Тому, кто о небо оперся,встревоженный вестью с высот,убийственна пошлая пользаи вряд ли в быту повезет.Борению духа и плотиеще не трубили отбой,и, значит, поэзия противтого, что зовется судьбой.О, ей бы хоть в ком-то из тысяч,что низкой тщете предались,сподобиться искорку высечьогня, устремленного ввысь!Но ежели душу заделаобугленным звоном строка,то что ей при этом за делодо Ельцина и Кравчука?1991
Подводя итоги
Покарауль наш дом,а я пройду по свету:быть может, там найдем,чего в помине нету.С подножий до высоткруг замкнут и изломан,и снова не везет,как вечно не везло нам.Не тщась в потопе днейвозобновлять старинку,мы снова всех беднейпри переходе к рынку.В ответ на зов ещетреньбренькаю на лире,но смутно и нищов сознании и в мире.Откуда счастье нам?Ведь мы ж не побирушки,как бедный Мандельштамговаривал подружке.В чаду календаряс прощеньем и виною,вернее говоря,оно у нас иное.Как верилось душе,когда я был мальчишкой,но в гору лезть ужеприходится с одышкой.Все книги, что люблю,прочитаны в той рани,и вечер тороплюдля пива и тарани.О да, я был в адуи прожитые годыфундаментом кладудля внутренней свободы.Под тяжестью сединя чувствую впервые,что мир сей посетилв минуты роковые.Не надо, не туши,не думай, что не время, –веселием душиподелимся со всеми.Уж срок тот недалек,когда любовь и мудрость,раздув свой уголек,воздушно обоймут нас.Да будет нам щитомдушевная отвагаотшельника, чей домстоит у Карадага.1992
Ода одуванчику
В днях, как в снах, безлюбовно тупящих,измотавших сердца суетой,можно ль жить, как живет одуванчик,то серебряный, то золотой?Хорошо, если пчелки напьются,когда дождик под корень протек, –только, как ты его ни напутствуй,он всего лишь минутный цветок.Знать не зная ни страсти, ни люти,он всего лишь трава среди трав, –ну а мы называемся людии хотим человеческих прав.Коротка и случайна, как прихоть,наша жизнь, где не место уму.Норовишь через пропасти прыгать –так не ври хоть себе самому.Если к власти прорвутся фашисты,спрячусь в угол и письма сожгу, –незлобив одуванчик пушистый,а у родичей рыльца в пушку.Как поэт, на просторе зеленомон пред солнышком ясен и тих,повинуется Божьим законами не губит себя и других.У того, кто сломает и слижет,светлым соком горча на губах,говорят, что он знает и слышитто, что чувствуют Моцарт и Бах.Ты его легкомыслья не высмей,что цветет меж проезжих дорог,потому что он несколько жизнейпроживает в единственный срок.Чтоб в отечестве дыры не штопать,Божий образ в себе не забыть,тем цветком на земле хорошо быть,человеком не хочется быть.Я ложусь на бессонный диванчик,слышу сговор звезды со звездойи живу, как живет одуванчик,то серебряный, то золотой.1992
Россия, будь!
Во всю сегодняшнюю жуть,в пустыни городскиеи днем шепчу: Россия, будь –и ночью: будь, Россия.Еще печаль во мне свежаи с болью не расстаться,что выбыл я, не уезжав,из твоего гражданства.Когда все сущее нищёи дни пустым-пустые,не знаю, есть ли ты еще,отечество, Россия.Почто ж валяешь дурака,не веришь в прорицанья,чтоб твоего издалекане взвиделось лица мне?И днем с огнем их не достать,повывелись давно в наствоя «особенная стать»,хваленая духовность.Изгложут голову и грудьхворобы возрастные,но я и днем: Россия, будь –и ночью: будь, Россия…Во трубы ратные трубя, –авось кто облизнется, –нам всё налгали про тебятвои славоразносцы.Ты ж тыщу лет была рабой,с тобой сыны и дочки,генералиссимус рябойдовел тебя до точки.И слав былых не уберечь,от мира обособясь,но остаются дух и речь,история и совесть.В Днепре крестившаяся Русь,чей дух ушел в руины,я вечности твоей молюсьс отпавшей Украины.Ни твое рабство, ни твой бунтне ставя на весы, яи днем тебе: Россия, будь! –и ночью: будь, Россия!В краю дремливом хвой и вод,где меркнет дождик мелкий,преображенья твоегождет Радонежский Сергий.И Пушкин молит со свечой,головушка курчава:«Россия, есть ли ты еще,отечество, держава?»Вся азбука твоя, звеня,мне душу жжет и студит,но с ней не станет и меня,коли тебя не будет.Пусть не прочтут моих стиховни мужики, ни бабы,сомкну глаза и был таков –лишь только ты была бы…В ларьках барышники просты,я в рожу знаю всех самсмешавших лики и крестыс насилием и сексом.Животной жизни наготада смертный запах снеди,как будто неба никогдаи не было на свете.Чтоб не завел заемный путьв тенета воровские,и днем твержу: Россия, будь! –и ночью: будь, Россия!Не надо храмов на крови,соблазном рук не пачкайи чад бездумных не травиамериканской жвачкой.В трудах отмывшись добелаи разобравшись в проке,Россия, будь, как ты былапри Пушкине и Блоке.Твое обличье – снег и лед,внутри таится пламя ж,и Сергий Радонежский ждет,что ты с креста воспрянешь.Земля небес, не обессудь,что, грусти не осиля,весь мир к тебе – Россия, будь! –взывает: будь, Россия!1992
«Не идет во мне свет, не идет во мне море на убыль…»
Вите Шварцу
Не идет во мне свет, не идет во мне море на убыль,протираю глаза с камышовою дудкой во рту,и клеймо упыря не забывший еще Мариупольвсе зовет меня вдаль за свою городскую черту.И пойду я на зов, и доверюсь Чумацкому Шляху,и постигну поселки, где с екатерининских порславил Господа грек, и молился татарин Аллаху,и где тварь и Творец друг на друженьку смотрят в упор.Жаркий ветер высот разметал бесполезные тучи.Известковая скудь, мое сердце принять соизволь.Эти блеклые степи предсмертно сухи и пахучи,к их земле и воде примешалась азовская соль.Я от белого солнца закутался Лилиной шалью.На железных кустах не приснится ни капли росы.В пересохших лиманах прощаю с виной и печальюулетающих ласточек с Белосарайской косы.Здесь кончается мир. Здесь такой кавардак наворочен.Здесь прикроешь глаза – и услышишь с виной и тоскойтихий реквием зорь по сосновым реликтовым рощам.Здесь умолкли цветы и судьбой задохнулся изгой.Чтоб не помнили зла и добром отвечали на зло мы,к нам нисходят с небес растворившийся в море закат,тополиных церквей византийские зримые звоныи в цикуте Сократа трескучая россыпь цикад.Эти поздние сны не прими, ради Бога, за явь ты.Страшный суд подошел, а про то, что и смерть не беда,я стихи написал на песках мариупольской Ялты, –море смыло слова, и уплыли они в никуда.1988
«В лесу соловьином, где сон травяной…»
В лесу соловьином, где сон травяной,где доброе утро нам кто-то пропинькал,счастливые нашей небесной виной,мы бродим сегодня вчерашней тропинкой.Доверившись чуду и слов лишеныи вслушавшись сердцем в древесные думы,две темные нити в шитье тишины,светлеем и тихнем, свиваясь в одну, мы.Без крова, без комнат венчальный наш дом,и нет нас печальней, и нет нас блаженней.Мы были когда-то и будем потом,пока не искупим земных прегрешений…Присутствием близких в любви стеснена,но пальцев ласкающих не разжимая,ты помнишь, какая была тишина,молитвосклоненная и кружевная?Нас высь одарила сорочьим пером,а мир был и зелен, и синь, и оранжев.Давай же, я думал, скорее умрем,чтоб встретиться снова как можно пораньше.Умрем поскорей, чтоб родиться опятьи с первой зарей ухватиться за рукии в кружеве утра друг друга обнятьв той жизни, где нет ни вины, ни разлуки.1989
«Когда я был счастливый…»
Когда я был счастливыйтам, где с тобой я жил,росли большие ивы,и топали ежи.Всходили в мире зорииз сердца моего,и были мы и море –и больше никого.С тех пор, где берег плоскийи синий тамариск,в душе осели блесткисолоноватых брызг.Дано ль душе из телауйти на полчасав ту сторону, где Бело –сарайская коса?От греческого солнцав полуденном бредунад прозою японцатам дух переведу.Там ласточки – все гейши –обжили – добрый знак –при Александр Сергейчепостроенный маяк.Там я смотрю на чаек,потом иду домой,и никакой начальникне властен надо мной.И жизнь моя – как празднику доброго огня…Теперь в журналах разныхпечатают меня.Все мнят во мне поэтаи видят в этом суть,а я для роли этойне подхожу ничуть.Лета в меня по каплевыдавливают яд.А там в лиманах цаплина цыпочках стоят.О, ветер Приазовья!О, стихотворный зов!Откликнулся б на зов я,да нету парусов…За то, что в порах кожипесчинки золоты,избави меня, Боже,от лжи и суеты.Меняю призрак славывсех премий и коронна том Акутагавыи море с трех сторон!1988–1989
На память о Фрайбурге
У Шварцвальдского подножиянам с тобою в некий часпросияла милость Божия,снизошедшая до нас.Словно выкупавшись в радуге,обрели тепло и светв городке старинном Фрайбургеу родной Элизабет,что, как будто больше некого,даже плача из-за них,любит Пушкина и Чеховаиз писателей земных.В нас, кого война, не мешкаяприучила с ранних летненавидеть все немецкое,той вражды пропал и след.У Шварцвальдского подножия,отыскав душе родню,вдруг расправился под ношей яи обрадовался дню.Нас ютила многокомнатность,где тревог российских нет,где еще, быть может, помнит насмилая Элизабет.Ты была со мною рядышком,когда я стихи читалв университете Фрайбургском,как залетный камчадал.Нам заплакать было не во чтовозле дома у дверей,где жила Марина-девочкадо судьбы еще своей.У Шварцвальдского подножияза тебя и за себяповторял одно и то же я,всю Германию любя.Пока вы друг с другом спорите,обалдев от суеты,здесь, в прилежном этом городе,люди делом заняты.Нас вели студентки за рукис ними выпить заоднона рождественском базарикеподожженное вино.В тех краях, где Мартин Хайдеггербыл при райхе в ректорах,нас любили – и нехай теперьдома ждут тоска и страх, –душу вытряхнул под ношей я,и в нее пролился свету Шварцвальдского подножия,где живет Элизабет.1991
Буддийский храм в Ленинграде
1
Буддийский храм на берегах Невыприснился ль вам, знавали ль в жизни вы?Ни то ни се – гадание годов.Следы Басё меж пушкинских следовнайти нельзя на плане городском.Поди не всякий здешний с ним знаком.Бог весть когда, Бог ведает при компримерз ко льдам улыбчивый дракон,прожег звездой стогибельную тьму,чтоб Лев Толстой откликнулся ему.Я смел понять, что жизни светел круг.Когда опять приедем в Петербург,ужель найдем, коль миги не велят,молельный дом калмыков и бурят?Откуда здесь, где холодно зимой,как чудо весть премудрости иной?Нет, я не мнил, душевно неуклюж,уверить мир в переселенье душ.Я Чудью был и лошадиным ртом,встав на дыбы, кричащим под Петром.На склоне лет и на исходе силнирваны свет мой дух преобразил.Поэтов лень – достоинство и щит.Грядущий день не нам принадлежит.Его любить – даждь Бог мне на векуподобным быть котенку и цветку.Так мы с тобой из царства сатанынемой судьбой сюда приведены,и близок нам, покамест не мертвы,буддийский храм на берегах Невы.
2
Тарайра тарайрам [3]от многих бед и бедствийспаси нас свет тибетскиймогучих далай-ламтарайра выпит райцела Петрова палкакак мертвому припаркачто хочешь выбирайтарайра тарайрамчто было то забудьтесвое потопим в бунтепоставим Будде храмтарайра выпит райсияйло состоитсявсея Руси столицеимперии Петра.То было в дни войны,в разгар кровавой жатвы.В покое Бодисатвыприбавилось вины.Мотай себе на ус.Как жить, утратив мету?Роднее братьев нету,чем Будда и Исус.1987