Скаредное дело
Шрифт:
– Что ж это она на всю ночь гульбу заказала вам всем? Не верится что-то!
– Смилуйся - повторил Степаныч.
Князь встал.
– А сведи меня к месту, где татьба сделана!
Степаныч поднялся и дрожащими шагами пошел впереди князя.
– Туда, батюшка, указал он на место, где из тына был вытащен тяжелый столб.
Князь заглянул в яму.
– Ишь, локтя два земли выкопано, сказал он, - одному и не управиться. А кто дозорным ходил в ту ночь?
– Яшка-пузырь да Никашка, да Петька Гуляйко!
– Позвать!
Антон бросился к службами. Три здоровенных парня подошли к князю и упали перед ним на колени.
– Чай тоже бражничали?
– спросил князь с усмешкой.
– Бес попутал!...
– воскликнули все трое.
– А! Ну, всыпь им столько батогов, чтобы глаза на лоб вылезли, да здесь же, у колдобины!
– распорядился князь и пошел назад к крыльцу.
– А кто с князюшкой был?
– Дашка да Матрешка!
– Позвать!
И снова, валяясь в ногах князя, завыли и заголосили две сенные девки.
В знак печали они успели отстричь свои длинные косы и разорвали сарафаны. Князь злобно посмотрел на них.
На том свете вы за радение свое ответите, а теперь под Казань грех замаливать пойдете. Есть там у меня вотчина, а по соседству монастырек. Туда и будете!
Дашка без чувств упала на землю. Из толпы челяди выступил огромный детина и опустился на колени.
– Смилуйся, князь: она невеста просватанная! Матушка-княгиня сама благословить изволила.
Князь нахмурился.
– Звать тебя?
Аким, во псарях у твоей милости.
– Ты погоню правил?
– Истину говоришь. Только что я мог?
– он развел руками.
– Лошаденки худые, кругом лес; опять, может, два часа, может, три - времени стрянулись. Они тропинками да чащей!
– С кем ездил?
– А тут пять людишек прихватывал.
– Всем по двадцати батогов!
– решил князь и поднялся.
– Ему вдвое!
– сказал он Антону, указывая на Степаныча.
Стон и крики огласили усадьбу. Князь сидел в своей горнице и, сжимая голову руками, снова думал неотвязную думу.
Кому надо? Не иначе, как по наговору сделано! И где спрятали? Может, и найти уже поздно. Убили, искалечили! И он вдруг вспомнил, как недавно казнили двух скоморохов за то, что подьячего сына скрали и очи ему выжгли. Вспомнил и вскочил, словно ужаленный.
– О-о-о! И что за горемычная доля! Что за муки мученические!
Искать! Он рванулся с лавки. А где искать? Куда гнаться? И он снова сел. Ну, хорошо! Завтра в эти дни много скоморохов на Москву придут. Наверное, и те воры будут, а что толку? Что же, всех в застенок не перетаскаешь!
Ах, не будь этих дней! Не будь этой встречи!
– снова с горечью подумал он. Нарядил бы он погоню во все концы, сидел бы сам подле Аннушки и ждал бы вестей; а тут тоска на сердце, душа, что туча, - а должен ехать и со светлым лицом делить царскую радость.
Он заломил руки.
Лестно отличие царево, да подчас, ой, как тяжка его великая ласка!
– Батюшка-князь!
– окликнул его с порога Антон, - девка Наталья до княгинюшки просит. Оповещена она.
Князь быстро встал и пошел к княгине. Все ушли и оставили их одних. Уж и целовались они и плакали! Горе словно крепче спаяло их, и князь, на миг позабыв о сыне, думал только о ее здоровье.
– Как выздоровлю по монастырям пойду. Отпусти меня, господин мой!
– Да нешто я супротив! Моли Бога, только сама-то, сама-то недолго недужься. Ты в монастыри, а я погоню наряжу да в разбойном приказе оповедь сделаю, да боярину Петру Васильевичу отписку дам. Пусть он в Рязани у себя поищет.
И долго они говорили, утешая и лаская друг друга. Лютая злоба стихла в сердце князя и сменилась тихой грустью. К вечеру он простился с княгинею.
– Завтра по Москве дела, а в ночь встречать нашего батюшку выеду. В почете мы!...
– прибавил он с усмешкою.
– А ты поправляйся! Бабка-то сама по себе, а дьячку вели у нас в молельной читать все время!
Он вышел и отдал приказ Антону готовиться в дорогу.
– Да опроси челядь, кто из них лучше в лицо скоморохов помнит. Двоих в Москву возьми! Лошадей дать под них! Ну готовься!...
7
Не радостен и не светел лицом был князь Теряев, собираясь в ночь на великую торжеством встречу митрополита ростовского, Филарета Никитича.
– Ты уж не кручинься так-то!
– уговаривал его Федор Иванович. Смотри, может, завтра твои людишки скоморохов соглядят. Тогда живо мальчонка найдем.
Теряев в ответ только вздохнул, обряжаясь в свои лучшие доспехи. Он надел дорогой шелковый тигиляй, поверх его легкий бахтерец с нашитыми на плечах, спине, груди и локотниках серебряными с золотой насечкою пластинками, надел наручни, наколенники из такого же серебра, легкие и блестящие, зеленые сафьяновые сапоги с серебряными подковами и подвязал меч.
Шереметьев вышел проводить его на крыльцо. Княжеские дружинники стояли нестройной толпою.
Антон держал в поводу серого в яблоках аргамака.
– Ну, пока что, прощай!
– сказал Теряев, надевая на голову легкий шлем с острой, как конец копья, верхушкой. Шереметьев поцеловался с ним.
– В полдень встретимся. Я при царе буду.
– Ин так!
Князь легко вскочил на коня и взял в руки длинное копье. Дружинники в миг очутились тоже на конях. Ворота раскрылись, и конный отряд медленно поехал по спящему городу за реку Пресну.
Царь Михаил Федорович, чтобы почтить отца своего, выслал ему три почетных встречи: первую в Можайске с архиепископом рязанским Иосифом, с князьями Димитрием Михайловичем Пожарским и Волконским, вторую на Вязьму: с вологодским архиепископом Макарием, боярином Морозовым и думным дворянином Пушкиным, третью - с митрополитом Ионою, князем Трубецким и окольничьим Бутурлиным - на Звенигород и на полпути - князя Теряева-Распояхина с тем, чтобы увидев великого страдальца, упредить его и, прискакав до царя, оповестить о приближении его батюшки.
Князь проехал верст двадцать и стал станом, далеко вперед себя услав четырех конных, чтобы они, влезши на деревья, сторожили с вышек дорогу.
Сойдя с коня, но не снимая доспехов, встретил он восходящее солнце с мрачными думами и тоскою на сердце. Всюду мерещились ему то его Миша, то любимая жена. Мечется она, быть может, умирая, и в тоске кличет его; а он должен со светлым лицом оповестить царю великую радость. Видится ему Миша: тащат его лютые разбойники, каленым железом выжигают его светлые глазки; бьется он в руках палачей, зовет своим голоском тятю; а его тятя должен со светлым лицом оповестить царю великую радость.