Чтение онлайн

Шолохов был статен ростом и красив лицом. Черная короткая бородка округляла его полное лицо, и оно казалось добрейшим человеком, только купцы да посадские люди знали, как обманчив его вид, когда он без торгу набирал себе и жене своей товар или на правеж выбивал по третьему разу один и тот же налог.

Не было тогда лютее его.

Губной староста был, напротив, человек мягкого, покладистого характера, ума острого, но безвольный и только неподкупная честность выделяла его из среды служилых людей.

Они чинно сидели за столом и вели беседу, запивая домашним малиновым медом, когда вошел Андреев.

– А, друже!
– обрадовался ему Терехов, - садись, гостем будешь!

Андреев перекрестился на образа, чинно поздоровался с каждым, спрашивая его о здоровье, наконец, сел и отхлебнув меда, сказал Терехову:

– А я к тебе с радостной вестью.

– Ну, ну!
– сказал Терехов.

– Давал я на Москву отписку, что хорошо бы у нас стрелецкие полки немецкому строю обучить, как то на Москве делают и почитай, как год прошел без всякого ответа...

– Надо было в пушкарский приказ посул послать, вставил воевода.

– Ин и не надо! Я через князя Терентия послал-то. Прямо в царевы руки.

– Ну?

– Ну, а теперь, глядь, сегодня ко мне приехал немчин. Таково смешно по нашему лопочет. Слышь, по приказу цареву его Ласлей [Лесли] ко мне прислал. Теперь учить будет.

– Ереси еще наведет, прости Господи! Слышь, они, басурманы, постов не уважают, икон не чтят, - сказал губной староста.

– Тьфу! Еретики!
– отплюнулся Терехов-Багреев, потом сказал: - У тебя новость и у меня тоже новость есть. Только нерадостная. Собственно к тому я вас, гости честные, и просил, - и он поклонился воеводе и старосте. Те ответили ему поклоном тоже.

– Что же за новости, боярин?
– спросил староста.

– А уж не знаю и сказать как, - начал Терехов.
– Слышь, получил я сегодня грамоту от друга своего, князя Терентия Петровича Теряева-Распояхина.

Староста и воевода кивнули.

– И пишет он в ней, печалится, что его сына скоморохи скрали...

Воевода вдруг поперхнулся медом и закашлялся, отчего лицо его налилось кровью.

– А в том и мне горе и супруге моей, - печально продолжал Терехов, а потому как ведомо вам, за сына этого самого моя Олюшка просватана.

Воевода оправился и смело заговорил:

– А тебе что с того печалиться? Коли жених пропал, для твоей дочушки-то их не мало найдется. Не в монастырь же ее!...

Терехов тихо покачал головой.

– Неладно говоришь, боярин, прости на слове! Что она пяченая [пяченая невеста: от которой жених отказался; такая девушка считалась опороченной и ей одна оставалась дорога - в монастырь] у меня, что ли? Ульщать вздумал... последнее дело от слова отректись! А еще вот, пишет он, заговорил боярин снова, - что сыск делает. Так просит и меня ему пособить. Коли вернется скоморох, попытать его малость, не знает ли чего. Так я на этом вам низко кланяюсь.

Терехов встал из-за стола и, кланяясь так, что рукой касался пола, сказал:

– Не оставь уж меня, сиротинушку, боярин Семен Антонович! Не оставь и ты меня, Иван Андреевич!

– Что ты, что ты, боярин!
– в один голос вскрикнули воевода и староста, а староста прибавил:

– Слышь, к нам тут какие-то скоморохи пришли. Так я завтра же их в застенок возьму: хочешь, приди сам допрос чинить!..

– Буду милостив!
– сказал боярин.

Староста кивнул головой.

– Теперь же и ухвачу: чай, сидят в кружале да бражничают! И староста взялся за шапку.

Вскоре ушли и воевода с Андреевым.

Воевода, лишь только вернулся к себе домой, как тотчас послал за дьяком, Егоркой Балагуровым.

Егорка, а по городу - особливо промеж мещан и посадских - Егор Егорович, являлся типичным дьяком того времени. Был он толстый и жирный, с отвислым животом, пьяница горький, до наживы жадный, со старшими раболепен, с младшими дерзостен. В переводе на наше время и понятия воеводский дьяк был в роде правителя дел канцелярии губернатора, с несравненно большими полномочиями, потому что соединял в себе власть и исполнительную, а за безграмотностью воеводы был не ограничен в своем произволе.

Войдя в горницу и низко поклонившись, дьяк с трепетом увидел, что воевода хмурится и не в духе.

– Слышь, заговорил воевода, - через кого ты отписку получил от Федьки Беспалого?

Дьяк откашлялся.

– Так, от смерда, скоморошника!

– Вот то-то! А завтра этого скомороха Ивашка Сипунов на дыбу потянет. Слышь, князь нашему-то боярину отписал, а он нам челом бил. Ты вот тут и смекни!

– И смекать, боярин, нечего. Пойду на кружало, - чай они еще там бражничают, и скажу им. Так они так-то сгинут отсюда!..

– Дело! Так поспешай. Егорка!

– Твой раб, боярин!
– ответил дьяк, низко кланяясь и пятясь исчез за дверью.

Воевода облегченно вздохнул и прошел в терем к жене своей.

Та еще не ложилась спать и клала земные поклоны в молельной, когда воевода окликнул ее; она обернулась.

Это была высокая, сухая женщина, с черным, цыганского типа лицом, с злыми глазами и тонкими губами.

– Что еще?
– спросила она грубо.

Воевода вздохнул.

– Ох, Матрена, сказал он, - скаредное дело с тобою мы учинили! Беда нам будет.

– Говори толком, Бога для!
– нетерпеливо крикнула Матрена.
– Что еще неладно? Али купцы...

– Купцы пишто... Что купцы?.. Князь Теряев-то нашему боярину грамотку прислал...

– Ну?
– Лицо Матрены приняло сосредоточенное выражение.

Пишет, что евойного сына скрали. Сыск просит сделать...

– Эх!
– вздохнув успокоилась Матрена.
– А ты что ж думал, что князь этакое дело да так и оставит? Эх голова, голова!

– Не то, Матрена, а как здесь эти самые скоморохи и их Сипунов возьмет...

– А ты дьяка напередки пошли...

– Я и то! Егорка-то уже побег...

– Матрена опять вздохнула с облегчением.

– Так о чем ты гнусишь-то?

– А о том, что занапрасно все это: я боярину-то закинул, так оно так-то повернул мне слово!
– воевода сокрушенно махнул рукой.
– Не отдаст он своей Ольги за нашего Ванюшу, ни в жисть!

– Дурак!
– гневно сказала Матрена.
– Ей-то еще четыре годика. О чем говорить загодя? Иди спать лучше!

Она гневно покачала головой и прибавила: