Чтение онлайн

– Кто тревожит нас в нашу пору?

– Мой Ингвиомер покинул меня, ушёл к Холле, – голос женщины режет уши. Холод и резкие звуки невыносимы.

– Что же… Давай его сюда. – лейхта, едва выхватив из рук женщины гроб с телом ребёнка, поспешно затворяет дверь. –Мёртвое – Холле.

– Кого принесла ты? – вопрошает Холла.

– Того, кто не жил, – отзывается лейхта.

Холла не спешит. Перемешивает тесто. Ловко подхватив ребёночка под животик, щедро плюхает упругим тестом на спинку, попку, ножки и ручки. Окутывает его, словно пеленой, залепляет глаза, оставляя свободным только орущий раззявленный ротик и розовые дырки ноздрей.

– Дурное тесто – и хлеб негодный, – поёт Холла, – Его замесить и снова испечь. Женское лоно, женское чрево – горят, словно печка.

Холла, припав к орущему ротику, трижды дует в него.

– Коли возьмёшь дар мой – бери, – рычит она. – Лейхта, слуга моя, отвори лоно Аирбе!

И, прежде чем отдать, кидает на орущий ротик сырое тесто. Лейхта, схватив сложенную в несколько раз тряпку, срывает с котла крышку, В лицо ударяет густой, смолистый пар – дно котла устелено еловыми ветками, которые в сухом жару уже дали смолу. Холла кладёт в котёл ребёнка. Лейхта опускает крышку. Та звенит, наполняя голову пустотой. Лейхта спрашивает:

– Матушка Холла, что ты делаешь?

– Хлеб пеку, – голос Холлы доносится издалека.

– Ну, пеки, только не перепеки, – отвечает лейхта.

Кричит дитя в котле или кровь звенит в ушах?

Слова застревают в горле.

Лейхта снова спрашивает:

– Матушка Холла, зачем ты печёшь хлеб?

– Чужая душа забрела в Холлахейм.

– Откуда же взялась эта душа?

– Брела в утробу, да забрела ко мне. Мне таких не надобно.

– Матушка Холла, где же та чужая душа?

– В утробе Аирбе.

– Ей выйти пора.

– Погоди, пока рано.

И снова рычит что–то, потом приказывает:

– Теперь пора!

Лейхта срывает крышку.

Среди размякших смолистых ветвей, в пелене из припечёного теста лежит нечто – не поймёшь, живое ли, мёртвое?

Холла выхватывает его из утробы котла, склоняется над ним, отлепляет тесто с лица. Миг, который хозяйка Холлахейма молчит, прислушиваясь, кажется вечностью.

Потом Холла переворачивает ребёнка, держа его за ножки, встряхивает и, смачно шлёпнув пару раз выдыхает яростно:

– Ступай прочь отсюда, Геусхейт! Имя твоё – жар живущего, что делать тебе в Холлахейме, доколе этот жар не остыл? Вон твоя дорога!

Холла яростно показала на дверь. Дитя пищит.

– Ночь на дворе, госпожа Холла. Позволь ему остаться у нас.

– Только лишь на ночь, и пусть не ждёт от меня ни еды, не питья! – гневно говорит Холла. – Пусть ляжет на лавке, а ты раздели с ним ложе.

Лейхта кланяется и покорно несёт ребёнка, облепленного горячим тестом, на указанное место. Стягивает с себя рубаху, ложится рядом.

Холла приносит коровий рог с натянутым на него соском от козьего вымени. Лейхта даёт его плачущему малышу, и тот тотчас замолкает, начинает сосать. Холла обессилено плюхается на лавку рядом и тяжело дышит. Потом тяжело встаёт и бредёт к кадке, где была заготовлена вода, зачерпывает ковшом и жадно пьёт. Снова зачерпывает, несёт лейхте.

– Надо же, выжил… – голос Холлы тих и высок. Да ведь это не грозная Владычица Мёртвых. Это гюда, её Гуннель зовут.

– Он теперь будет здоров? – спрашивает Берта.

– Это лишь Куннанам ведомо, – отзывается Гуннель. – Мне приходилось видеть таких, кого это спасло.

Гуннель снимает с себя шубу и остаётся совершенно голой. Её сухпарое тело тоже мокро от пота, длинные груди висят до самых бёдер, и Берте на миг снова кажется, что перед ней владычица Холлахейма.

– Душно, сил нет.

– Терпи. Ночью ещё замёрзнем тут. Но до утра отсюда не моги…

– Да, я понимаю…

– Накрыться–то взяла чем?

– Там всё, над печкой, – отзывается Берта. – Только не сейчас накрываться…

– Не сейчас, – соглашается Гуннель. – Ты ложись, поспи.

– Да я не могу сейчас, – произносит Берта. – Душно…

– Ну, так лежи, его согревай… – Гуннель растягивается на еловых лапах. Берта тоже ложится. Лежать на лапах неудобно, они колются и одуряющее пахнут смертью. Но Гуннель лежит, словно на мягком сене…

Ночью стало холодно. Берта переоделась в сухую рубаху, заготовленную на печке, спеленала младенца – он к её удивлению был жив и мирно спал, даже не проснулся. Потом затопила печку и снова легла. Не заметила, как задремала. Когда проснулась, Гуннель уже не было в бане, малыш всё ещё спал, а с реки доносились голоса – видно, женщины уже не только встали, но пошли за водой. Оставив свою грязную рубаху в бане – всё равно стирать будут тут, она накинула меховую шбку и платок, спрятала ребёнка за пазуху и пошла наверх. Вошла в дом. Ингерид увидев её, вскочила, как ужаленная, бросилась навстречу. Яруна повернулась к вошедшей и сказала удивлённо:

– Никак Берта дитя принесла.

– Принесла, – ответила та без восторга, – Я назвала его Геусхейт. Только на что он мне? Может, вынести его в лес?

– Погоди! Мне надо раба, – взволнованно подскочила Грид, – Продай его мне.

– Кому нужно это добро? – проворчала Берта, – Впрочем, продам за кусок мяса и ковш пива. Я голодна.

Грид схватила со стола приготовленную плату, чуть не расплескав, и помчалась к Берте. Та отдала ребёнка и взяла еду, оставленную от вчерашних поминок. Села к столу, и принялась есть – она и правда не ела со вчерашнего утра.

Грид убежала в свой угол, сгибаясь над вновь обретённым младенцем, но о ней, казалось, все забыли.

Так Геусхейт пришел в этот мир.

Сказка о Гелимере Боговом Любимце.

(Из сборника: «Сказки старой Фридиберты: Фрейсские героические сказки. – Арбс: Изд–во «Детлит», 2986 г.)

Жил в старые времена во Фрейсии крестьянин по имени Гелимер. Был он годами совсем молод – едва отпустил бороду. Отца у него не было, а семья – большая: заботился он о деде с бабкой, матери–вдове и младших братьях и сёстрах.

Для того чтобы прокормить такую семью, Гелимеру приходилось работать не покладая рук. Ещё солнце на небо не взойдёт, а он уже в поле. Солнце уже давно село – а он только домой идёт. То лес чертит, то рубит, то выжигает, то корчует, то пашет, то боронит, то сеет, то косит, то жнёт, то с поля урожай возит, то сушит, то молотит. Всё, что по хозяйству надо, мастерит. Любую работу умел делать.

Из–за того, что трудился много, лицом Гелимер был чёрен, руки имел грубые, одежду – грязную, а спину – сгорбленную. Горбатился, не отдыхая, а богатства не имел – всё уходило на большую семью. Но Гелимер на свою жизнь никогда не жаловался, а продолжал работать по–прежнему. И когда кто–то принимался его жалеть, он только отмахивался и говорил: