Чтение онлайн

Наступил вечер. Ганида спряталась в кустах, возле домика, и притаилась.

Стояла уже темная ночь, когда вдова вернулась домой. Она остановилась у ворот и запела тихонечко:

Услышав голос матери, дочери сразу открыли ворота, и лесной домик наполнился веселыми голосами.

Все это подслушала Ганида.

— Ага, — пробурчала она про себя, — теперь мне все ясно. Теперь-то я уж знаю, как взяться за дело.

Она тут же побежала к деревенскому цирюльнику.

— Остриги-ка ты мне шерсть на голове, — говорит, — я хочу походить на человека.

Цирюльник, увидев гиену, обомлел от страха, но сказать ничего не сказал, а сделал все, как она велела.

— А сейчас ты смажешь мне горло, чтобы голос мой стал тонким, как у женщины, — говорит Ганида.

Цирюльник взял баночку с мазью, смазал Ганиде горло и спрашивает:

— Дозволено ли будет вашему нижайшему слуге поинтересоваться, зачем вам, уважаемая госпожа, понадобился тонкий голосок? Может быть, вы в хоре петь собираетесь?

— Не твое это дело, брадобрей, — и Ганида, фыркнув, с достоинством вышла на улицу.

А когда настал вечер, она закутала голову темной шалью, постучала в ворота и начала петь:

Маритта, услышав знакомую песенку, уже было ключ схватила и бросилась к воротам, но Лизетта ее остановила и прислушалась еще раз.

— Это не наша матушка! Слышишь, какой хриплый и грубый голос! — сказала Лизетта. — Да еще и слишком рано матушке возвращаться, она обычно попозже приходит… Нет, нет, Маритта, не открывай!

На этот раз гиене план не удался. Взбешенная, помчалась она снова к цирюльнику и закричала:

— Ах ты, обманщик! Я уж тебя научу, шкуру спущу с тебя! Никуда твоя мазь не годится!

Испугался цирюльник, услышав, как лязгает она зубами, увидев, каким кровавым блеском горят ее глаза.

— Может быть, вы разрешите, почтенная госпожа, узнать, в чем дело? Я ничего не понимаю. Ага, так ваш голос недостаточно тонок? Минуточку, минуточку, прошу сесть. Сейчас у вас будет голосок бархатный, соловьиный, сладкий, как сок сахарного тростника.

Цирюльник взял большую ступку, разбил в ней сто яиц, насыпал в нее изюма, миндаля и залил медом, прибавил золотистого оливкового масла и все это тер, тер, пока не растер добела. Полученным снадобьем смазал гиене горло и обратился к ней с низким поклоном:

— Ну, теперь-то уж, почтенная госпожа Ганида, вы сможете петь даже при королевском дворе.

— Помни, если ты еще раз меня проведешь, я загрызу тебя на завтрак, не будь я Ганидой! — буркнула гиена и побежала в лес.

Подождала она до вечера, подкралась к воротам домика вдовы, постучала и запела:

— Лизетта, Лизетта, — позвала свою старшую сестру Маритта, — наша мама уже в ворота стучит.

Прислушалась Лизетта, но голосок гиены был на этот раз нежен, сладок и тонок.

— Значит, она сегодня раньше пришла, — решила Лизетта. — Пойдем-ка, сестричка, откроем ей поскорее.

Но не успели они приоткрыть ворота, как Ганида их обоих за волосы схватила, затолкала в мешок, взвалила его на спину и — бежать к работорговцу!

Радуется он, свои жирные ручки потирает от удовольствия.

— Ну, хорошо ты управилась, разбойница, — говорит он Ганиде, — теперь я уже обязательно замолвлю за тебя словечко королю. А сейчас убирайся, пока цела еще!

Ганида, обрадованная, что она таким образом избавилась от виселицы, облизала губы, махнула хвостом и исчезла.

А торговец тем временем посадил перепуганных досмерти, рыдающих в отчаянии девушек в подвал. Там было темно и холодно, как в могиле. Лишь через маленькое, забранное решеткой оконце просачивался свет.

Он бросил девушкам охапку соломы, оставил им кувшин с водой и кусок хлеба, потом с грохотом захлопнул дверь, закрыл ее на засовы. И тут же, потирая руки, принялся подсчитывать будущие барыши:

— Скоро в городе начнется торговля рабами из Африки. Пожалуй, и мне надо будет отправиться туда с этими двумя рыбками. За них мне много отвалят — уж больно они красивые!

Но оставим теперь этого торговца и посмотрим, что стало с бедной матерью.

Вернулась вдова поздно вечером домой, видит — ворота настежь раскрыты. Вбежала она в дом, зовет, кричит, ищет дочерей в лесу, но нигде ни живой души. Лизетта и Маритта как сквозь землю провалились.

Села бедная вдова у порога, плачет, горькими слезами заливается.

— О дочери мои любимые! Где же вы? Куда ушли вы из дому? Почему старой матери не послушались? Наверное, вас разбойники в лесу поймали, злые люди вас обидели. О доля моя, доля сиротская! Где же искать мне вас теперь по белу-свету, мои доченьки?

Просидела бедная мать на пороге всю долгую ночь, до зари. Рвала на себе волосы, ни на минуту глаз не сомкнула.

Лишь солнышко взошло, она вскочила и к лесу побежала, причитая:

— Пусть я погибну, но весь свет белый обойду, не успокоюсь я, пока дочек не разыщу, живых или мертвых!

Лесом ли она и деть, полем ли, по деревням иль по городам, — повсюду о своих доченьках расспрашивает. Волосы ее уже белыми, как молоко, стали, морщины лицо ее избороздили, спина согнулась, одежда превратилась в лохмотья. Но бедная мать ничего не замечает, только дочек по всему свету разыскивает. Добрые люди ее несчастью сочувствуют, чем могут, помогают бедной женщине. От рассвета до рассвета бродит она неустанно, опираясь на палку, песенку свою бормочет: