Чтение онлайн

Наконец, на шестой день вдали показалась земля и мы воздали хвалу Аллаху и его пророку за чудесное спасение. Этот день и следующую ночь мы шли вдоль берега, а на седьмые сутки увидели вдали какой-то город. Мы спустили якорь, не без труда, конечно, и корабль встал. На палубе нашлась лодочка; мы ее отцепили, сели в нее и, что было силы, стали грести к городу. Через полчаса мы уже были на берегу. Оказалось, что это какой-то индийский город, недалеко от той местности, куда я первоначально отправлялся. Мы зашли в караван-сарай и освежились там немного. Там я осторожно расспросил, нет ли в городе какого-нибудь умного и знающего человека, сведущего сколько-нибудь в колдовстве. Мне указали на одного старика. Он жил в отдаленной улице, в невзрачном домике. Я постучался; меня впустили. Я спросил старика Мулея. Ко мне вышел старичок с седою бородою и длинным носом и спросил, что мне требуется. Я рассказал ему свои приключения и спросил его совета, что мне делать с мертвецами и как снять их с корабля. Он отвечал, что, вероятно, люди эти за какой-нибудь важный проступок заколдованы на воде, но что вероятно чары рушатся, если вынести их на берег. Только для этого, полагал он, придется вынуть их вместе с досками, на которых они лежат. Он считал также, что мне по всем правам принадлежит корабль и все, что там найдется; просил лишь уделить ему хоть небольшой подарок, а он даст мне своих невольников, чтоб помочь убрать трупы. Мы отправились на корабль, забрали с собою пять невольников с топорами и пилами, и принялись за работу. Мулей очень одобрил счастливую мысль закрепить паруса заклинанием, так как без этого мы бы никогда не достигли берега.

Было еще довольно рано, когда мы взошли на корабль, и через час уже четверо трупов лежали в лодке. Два невольника повезли их на берег. Они потом рассказывали, что мертвецы избавили их от труда погребения, так как рассыпались в прах при первом прикосновении с землею. Мы усердно продолжали свое дело и к вечеру палуба очистилась. Оставался лишь один капитан. С ним мы положительно не знали что делать. Мы все поочередно пытались вытащить гвоздь, но он не поддавался ни на волос. Не рубить же было мачту, чтоб везти его с нею на берег! Тут помог нам Мулей. Он велел привезти с берега горшок земли, затем произнес нисколько слов и бросил щепотку земли на голову мертвеца. Тот тотчас открыл глаза, вздохнул полною грудью и рана на лбу его стала сочиться кровью. Мы уж без труда вынули гвоздь и раненый упал на руки невольника.

— «Кто привез меня сюда?» — спросил он глухим голосом. Мулей указал на меня. Я подошел ближе. «Благодарю тебя, незнакомец, ты избавил меня от страшных мучений. Пятьдесят лет носится мое тело по этим волнам и дух мой заклят возвращаться к нему каждую ночь. Теперь земля коснулась главы моей; я могу, примиренный с небом, вернуться к праотцам». Я умолял его сообщить нам, как он дошел до такого ужасного состояния. Он еще раз вздохнул и начал: «Пятьдесят лет тому назад был я всеми уважаемый человек и жил в Алжире; погоня за наживою побудила меня снарядить корабль и заняться морским разбоем. Некоторое время дела мои шли успешно, но раз мы взяли на борт дервиша, которому нечем было платить за проезд. Мы с товарищами были люди грубые. Святость старика не останавливала нас, и мы все насмехались над ним. Но раз он так увлекся благочестивым рвением, что стал укорять меня в грешной жизни. Ночью, когда я пировал в каюте с моим штурманом, на меня напала такая злость на несчастного дервиша, который смел говорить мне то, что я ни одному султану не позволил бы сказать, что я бросился на палубу и всадил ему кинжал в самую грудь. Труп мы бросили в море и смеялись над его угрозами. Но уже на следующую ночь исполнились его предсказания. Часть экипажа возмутилась против меня. Завязалась битва, битва отчаянная. Все мои приверженцы были убиты, а сам я пригвожден к мачте. Но и мятежники все погибли от ран и скоро весь корабль превратился в открытую могилу. У меня тоже закрылись глаза, дыханье остановилось и я думал, что умираю. Но то была не смерть, а оцепенение; на следующую же ночь, в тот же час, как мы бросили в море дервиша, очнулся я и очнулись мои товарищи. Жизнь вернулась к нам, но мы не могли ничего другого ни делать, ни говорить как то, что мы делали и говорили в ту ужасную ночь. Так носились мы по волнам пятьдесят лет; мы не оживали, но не в силах были и умереть; как могли мы достичь земли? С бешеною радостью неслись мы на всех парусах навстречу буре, мы жаждали разбиться о какую-нибудь скалу и сложить усталые головы на дно морское. Тщетная надежда! Теперь же я чувствую, что умираю. Благодарю еще раз, неизвестный спаситель. Если могут сокровища наградить тебя, бери мой корабль в знак моей признательности».

Он поник головою и скончался. Тут же, на глазах наших, он рассыпался прахом, как и его товарищи. Мы собрали прах в ящичек и похоронили его на берегу; после этого я нанял рабочих и привел в порядок поврежденный корабль. Мне удалось выменять мой товар с большим барышом; нанял я матросов, щедро одарил друга своего Мулея и поплыл обратно на родину. Я немного свернул с дороги, объехал несколько островов и стран, всюду выставлял на рынок свой товар и пророк благословил мои труды. Я вернулся на родину вдвое богаче, чем наградил меня умирающий капитан. Сограждане страшно дивились моему богатству, и решили, что я, по меньшей мере, наткнулся на алмазную долину знаменитого мореплавателя Синбада. Я не стал разуверять их и с тех пор вошло в обычай в нашей местности, чтоб молодые люди не позднее восемнадцати лет пускались в свет искать счастья. Я же живу себе мирно и каждые пять лет направляюсь в Мекку благодарить Аллаха за свое спасете и помолиться за упокой души грешного капитана и его товарищей.

* * *

На следующий день караван беспрепятственно продолжал путь, а когда снова остановились для отдыха, Селим, незнакомец, сказал Мулею, младшему из купцов: «Вы хотя и младший, но зато запас веселости у вас большой. Наверное у вас найдется рассказать что-нибудь забавное. Скорее выкладывайте, освежите нас после дневного зноя!» — «Пожалуй, нашлось бы что-нибудь подходящее», — отвечал Мулей, — «но юности приличествует скромность и потому отдадим предпочтете старшим товарищам. Зулейко, всегда такой мрачный и сосредоточенный, пусть расскажет нам, что так сильно жизнь его омрачило? Может быть, нам удастся смягчить его тоску. Мы от всей души готовы помочь собрату, будь он даже другой веры». Тот, к кому обращались эти слова, был человек среднего возраста, мужественный и красивый, но, действительно, мрачного вида. Хотя он был не мусульманин, спутники любили его; он сумел своим благородством заслужить их уважение и доверие. У него не было одной руки и товарищи именно этим объясняли его тяжелое настроение духа.

На приветливое обращение Мулея Зулейко отвечал: «Я искренне почтен вашим доверием. Особой заботы у меня нет, по крайней мере, нет такой, которую вы, при всем желании, могли бы устранить. Но так как Мулей упрекает меня в мрачности, я вам расскажу кое-что и вы поймете, почему я мрачнее, чем многие другие. Вы видите, у меня нет левой руки. Она отсутствует не от рождения: я лишился ее в те ужасные дни моей жизни. Прав ли я или неправ, что с тех пор, может быть, стал печальнее, чем подобает в моем положении, сами судите, когда выслушаете повесть об отрубленной руке».

* * *

Отрубленная рука

Родился я в Константинополе; отец мой служил драгоманом (переводчиком) при Высокой Порте и одновременно вел довольно прибыльную торговлю благовонными эссенциями и шелковыми тканями. Он дал мне хорошее образование, при чем частью сам занимался со мною, частью поручил мое воспитание одному священнику. Сначала он предполагал передать мне лавочку, но потом, когда мои способности превзошли его ожидания, он, по совету одного друга, решил сделать из меня врача. Врач, видите ли, если он хоть немного больше знает наших обычных базарных крикунов, легко может составить себе состояние в Константинополе. К нам в дом заходило много франков и один из них уговорил моего отца отпустить меня с ним в Париж, где, как он говорил, такому искусству обучаются даром и много лучше, чем в других местах. Он вызвался также даром провезти меня. Отец мой сам много путешествовал и охотно отпустил меня. Я был очень доволен видеть чужие края и не мог дождаться минуты, когда мы выедем. Наконец, франк покончил со своими делами и велел мне готовиться к отъезду. Накануне отец повел меня в свою спальню. Там я увидел на столе богатую одежду и разное оружие. Но что особенно меня пленило, это большая кучка золота. Мне еще такой не приходилось видеть.

Отец обнял меня и сказал: «Видишь, сын мой, я все это приготовил тебе на дорогу. Оружие это твое; это то же, которым когда-то снабдил меня дедушка, когда я отправлялся на чужбину. Я знаю, ты умеешь управлять им; но, помни мой совет, употребляй его лишь в тех случаях, если нападут на тебя. Состояние мое невелико. Я разделил его на три части: одна тебе, другая останется мне, третья — это неприкосновенное имущество, запас на черный день».

Так говорил старик и слезы выступили у него на глазах: может быть, он предчувствовал, что нам не суждено было видеться.

Путешествие прошло благополучно; мы скоро прибыли в страну франка и шесть дней спустя въезжали в Париж. Спутник мой нанял мне комнату и советовал осторожнее обращаться с деньгами. Я жил три года в городе, выучился в это время всему, что должно знать хорошему врачу, но было бы ложью сказать, что я охотно остался бы в стране.

Обычаи этого народа мне совсем не нравились, да и друзей там было у меня немного.

Наконец, тоска по родине овладела мною; я все это время не имел известий от отца и с радостью воспользовался первым удобным случаем добраться до дома. Как раз франки посылали из своей земли посольство Высокой Порте; я зачислился врачом при посольстве и благополучно прибыл в Стамбул. Но что же я там нашел? Дом отца стоял заколоченный; соседи удивленно смотрели на меня и сообщили, что отец мой умер уже месяца два тому назад. Тот священник, который обучал меня в юности, тоже пришел и принес ключ от дома. Как пусто, как печально было все внутри! Я обошел весь дом, все было в том порядке, как оставил отец, только нигде не оказалось того золота, которое он хотел оставить. Я обратился к священнику; тот поклонился и ответил: «Твой отец был святой человек! Он все деньги оставил церкви». Мне это показалось странным, но что было делать? Хорошо еще, что оставались мне дом и товары отца. То было первое постигшее меня горе. Затем последовал удар за ударом. Я не решался объявить себя врачом; мне стыдно было самому кричать о себе; будь отец жив, он бы ввел меня в богатые и знатные дома, а теперь никто слышать обо мне не хотел. Да и товары отца плохо сбывались; покупатели уже разбрелись, а новых сразу трудно было приобрести. Как-то раз сидел я и думал свои печальные думы, как вдруг вспомнил, что нередко во Франции встречал людей своего племени, которые ходили с товаром по рынкам и площадям. Я даже вспомнил, что у них охотно покупают и что можно таким образом порядочно нажить. Я раздумывал не долго, продал отцовский дом, отдал другу на хранение часть вырученных денег, а на остальные накупил того, что во Франции считается редкостью: шалей, шелковых тканей, всяких мазей и душистых масел, взял себе место на корабле и предпринял таким образом второе путешествие во Францию. Как только Дарданеллы остались за спиной, счастье снова стало мне благоприятствовать. Я побывал во многих городах и всюду торговал с прибылью. Друг мой в Стамбуле постоянно высылал мне новые товары и я богател с каждым днем. Наконец, я накопил, как мне казалось, достаточно для более крупного предприятия и с своим товаром переехал в Италию. Должен, однако, сознаться, что благосостояния я достиг не одною торговлею: мне тут много помогло врачебное искусство. Обыкновенно при приезде в город я вывешивал объявление, что приехал-де известный греческий врач, исцеливший многих. И надо отдать справедливость, что мой бальзам и другие снадобья имели значительный успех.

Так прибыл я во Флоренцию. Я располагал остаться там подольше, прежде всего потому, что мне там нравилось, а частью потому, что хотелось отдохнуть от долгих скитаний. Я нанял себе лавочку в квартале Св. Креста, а поблизости две прелестных комнатки с балконом. Как водится, я разослал о себе объявления. Не успел я открыть торговли, как покупатели отовсюду стали стекаться ко мне. Даже относительно высокая цена моих товаров никого не останавливала; находили меня приветливым и любезным и все шли ко мне. Я уж с неделю как жил во Флоренции, когда раз, по обыкновению, приводя в порядок свои баночки перед тем как закрыть лавку на ночь, я нашел записочку. Я было совсем забыл о ней. В записочке меня приглашали явиться ровно в двенадцать часов ночи на Ponte Vecchio, один из мостов города. Я долго недоумевал, кто бы мог меня туда звать, так как знакомых во Флоренции у меня не было. Потом я решил, что меня хотят везти к какому-нибудь таинственному больному, что уже не раз случалось. Как бы то ни было, я решил идти, но из предосторожности захватил с собою саблю.

Около полуночи я стоял на Ponte Vecchio. На мосту никого не оказалось. Я стал ждать. Ночь была холодна, месяц ярко светил. Я невольно залюбовался на волны Арно, тихо мерцавшие при лунном свете. Вдруг на колокольне где-то пробило двенадцать… Я поднял голову; предо мною стоял человек, плотно укутанный в ярко-красный плащ.

Он явился так внезапно, что я сначала испугался, но тотчас же опомнился и спросил: «Не вы ли вызвали меня сюда? Чем могу служить?» Красный плащ отвернулся и медленно проговорил: «Иди за мною». Мне как-то стало жутко одному с незнакомцем; я остановился. «Вот что, господин, — заговорил я, — скажите мне сперва, куда идти, а затем откройте хоть немного лицо, чтоб я мог видеть, нет ли у вас злодейства на уме». Но Красный плащ оставил слова мои без внимания. «Не хочешь, Зулейка, оставайся!» — сказал он и пошел дальше. Меня злость разобрала. «Неужели вы думаете, что я дам провести себя всякому дураку и что позволю даром морочить меня в такую ночь?» В три прыжка я нагнал его, схватил за плащ и закричал еще громче, обнажая саблю. И что же? Плащ остался у меня в руке, а незнакомец исчез за ближайшим углом. Злость моя улеглась, плащ все-таки был в моих руках и мог служить ключом к этой загадке. Я набросил его на плечи и пошел домой. Не прошел я и ста шагов, как кто-то близко подошел ко мне и шепнул мне по французски: «Будьте осторожны, граф, сегодня ничего не удастся сделать». Я не успел оглянуться, как тот уже исчез, только тень его мелькнула на стене. Что возглас этот относился к плащу, а не ко мне, не подлежало сомнению, но все-таки это мне ничего не разъясняло. На другое утро я стал раздумывать, что бы предпринять. Первою моею мыслью было объявить о находке плаща, но незнакомец мог послать за ним третье лицо и я все равно ничего бы не узнал. Я стал рассматривать плащ. Он был из тяжелого генуэзского бархата пурпурно-красного цвета, опушенный астраханским мехом и богато вышит золотом. Роскошь плаща навела меня на блестящую мысль, которую я решил привести в исполнение. Я отнес плащ в свою лавку и выложил его на продажу, но назначил такую высокую цену, что был уверен не найти покупателя. Я решил внимательно осматривать всякого, кто только обратить внимание на плащ. Лица незнакомца я не видел, но фигуру его я бы узнал из тысячи. Желающих купить плащ было много, так как он невольно бросался в глаза своим великолепием, но никто не соглашался платить за него безумную цену в двести цехинов, да и ни в одном я не нашел ни малейшего сходства с незнакомцем. Странно мне казалось и то, что никто не видал подобного плаща во Флоренции; все единогласно заявили, что никогда и ни на ком не видали такого великолепного плаща и такой тонкой работы.