Скрипка. Я не буду второй
Шрифт:
— Не смей показываться у матери и брата, — говорит отец на прощание, ещё более равнодушным тоном. Но за этим равнодушием скрываются настоящие чувства ко мне. Обида, злость, ненависть, презрение и сожаление, что я все ещё жива… — Ты не имеешь на это права...
— Они моя семья, — замираю, в ожидании окончательного вердикта.
— Ты преступница, которая не должна жить… Но, несмотря на это, даже поешь и улыбаешься…
Улыбка…
Ее всегда так любила мама, и ненавидел папа.
Наверно, поэтому я улыбаюсь так часто. И по-настоящему не понимаю почему…
Может назло отцу…
А может чтобы папа вспомнил, что мы все еще семья. Что когда-то я была маленькой дочуркой, которую специально щекотала мама и была счастлива от этого… А он был счастлив от того, что счастлива его любимая женщина.
Глава 18
Ann
— Анька, что с тобой происходит? Ты сама не своя… Это из-за твоего отца?
— Нет, Тоша. Я ничего другого и не ждала от этой встречи. Хотя папа даже обрадовал… Позволил мне остаться и в Москве, и в проекте…
— Какие условия? — спрашивает друг, прекрасно зная, что отец ничего не делает безвозмездно.
— Да, почти никаких. Просто быть незаметной. Впрочем, как и всегда. Ничего нового… — выдавливаю из себя равнодушие. Только по жалостному выражению парня, понимаю, что выходит плохо.
Вот почему я так не похожа на отца? Почему не могу прятать эмоции? Ведь в действительности я не хочу чувствовать то, что чувствую. А ещё больше не хочу, чтобы о моих чувствах все узнали… Но, видимо, это уже не секрет…
— Анька, тогда дело в Пантере? Из-за него ты такая странная?
Дышать стало нечем. Ведь я не могу соврать другу и сказать “да” тоже не могу. Я не понимаю сама себя. Не понимаю, как отношусь к Дану. Но знаю точно, что это что-то другое, что-то что я не чувствовала ранее…
Но меня трясет как тряпичную куклу лишь от мысли, что все что происходит внутри меня может зваться любовью.
— Я не могла… — повторяю мысленно одну фразу словно заклинание. — Я не могла так поступить сама с собой. Я не могла влюбиться в Чернова.
Ведь это обязательно будет не взаимно. А значит, больно и унизительно. Я знаю, как это тянуться к человеку, который презирает тебя. Как это злить его просто своим существованием…
— Тоша, ты же сам видишь, что он специально достает меня…
Встаю и отхожу от друга. Словно расстояние поможет мне скрыть очевидное.
— Ага. Только меня больше беспокоит то, что ты позволяешь ему это. Обычно ты кусаешься первая, а с Даном… — Тоша подходит и проницательно заглядывает в глаза. — Анька, ты чуть не позволила ему ударить себя…
Знаю, что парень говорит о скандале, связанном с фото из больницы, но в моей памяти вспыхивает совсем другая картинка…
— Тоша, я просто благодарна ему за помощь…
Уже дважды он был рядом, пока я дрожала от страха.
И Дан не просто оказался рядом…
Он целенаправленно примчался ко мне. Он успокаивал, обнимал, качал на руках… Он заставлял моё сердце не просто заводиться, а стучать с удвоенной силой…
— Белова, ты лажаешь раз за разом, — рычит Пантера после очередного моего косяка.
Не могу настроиться на репетицию…
Не могу собраться…
Ведь мы только вдвоём… Нет рядом ни Ми, ни Тоши, ни Манула.
Но есть Чернов, и как бы я ни делала шаг от него, он настигает…
Вторгается в моё личное пространство. Смотрит ненавистным взглядом…
— Скрипка, а ты вовсе не особенная, ни исключение из правил — чеканит, брезгливо морща нос. — Ты просто избалованная богачка, которой уверен на все сто процентов и оплатили учёбу в Англии, и место здесь.
— Ты ничего не знаешь обо мне, поэтому…
— Мне хватило тонированной машинки с мигалкой и правительственными номерами. Как навещал дочурку папочка или мамочка?
— Чернов, это не твоё дело, — как можно остерегающе прошу у парня остановиться. Это закрытая тема, и Тоша единственный, кто знает правду. Даже Сеня, скорее всего, живя в доме своего начальника, верен отцовской версии случившегося, а не моей. — Просто заткнись. Не смей трогать моих родных…
— Твоих родных? — усмехается парень. — Значит, точно родаки. Но не парься, Скрипка, мне плевать на то, кто твои родители. Это лишь доказывает, что ты не можешь быть талантливой, а лишь проспонсированной.
Идиот, который не видит очевидного!
Я отвергнута семьёй, у меня нет дома...
Я уже даже забыла, как это быть родной кому-то.
Когда ты важна человеку…
Ни просто воспитанница лицея, ни просто одноклассница, ни просто участница проекта…
Ни одна из многих…
А та, о которой говорят “моя”...
Но я не скажу Чернову это. Не очерню отца.
Никому не расскажу, что “богачка” просила выдать аванс, потому что у меня нет денег даже на хлеб и воду, в то время как мой родной отец содержит целые пансионаты для эмигрантов.
— Блохастое животное не может быть милым. Так и ты талантливой… — добавляет парень.
Сглотнула, чувствуя, как в груди начинает нарастать щемящая боль. Хотелось орать от обиды, боли и несправедливости.
Но я молчала. Крыть мне было нечем. Сейчас я ощущая себя хуже даже бездомного блохастого животного, потому что к нему люди проявляют жалость, а меня лишь раз за разом больно отфутболивают от себя, хоть я и лащусь из последних сил.
— Думаю, на сегодня мы закончили, — говорю, стараясь скрыть то, что прямо сейчас разлетаюсь на малюсенькие осколки и они не просто опускаются на землю, они впиваются острыми концами в кожу, снова и снова раня меня. А обезболивающего для меня нет! Никто не может меня полюбить…
— Скрипка! — останавливает меня парень у самых дверей. — Я предупреждал тебя, если будешь игнорировать репетиции…
— Ты вышвырнешь меня из дуэта… — продолжаю я за него. — Чернов, зачем ты вообще согласился петь со мной, если тебя во мне все не устраивает… Может, к черту все… Может мне лучше сразу уйти…
— Энн… — слышу за спиной приближающиеся шаги парня, но от этого лишь ускоряю свои.
— Я пойду прогуляюсь по городу, — сбегаю, потому что не хочу Дана рядом, не хочу, чтобы он видел, что я плачу. — Передай Герде, если вдруг будет меня искать, что я ушла… Хотя… кому я вообще нужна…