Чтение онлайн

Никита слушал, боязливо оглядываясь.

— Что ты дрожишь? Никто нас тут не слышит. Не бойся. Если сам не скажешь никому о нашем разговоре, то никто не узнает, — рассудительно произнес новый друг Никиты.

Какой-то странный этот Аверьян. Из городских людей. Не из дворян ли? Потом Никита узнал, что отец Аверьяна чем-то провинился, и Николай I, отец нынешнего царя, сослал его куда-то. А когда сынок стал подростком, ему некуда было голову преклонить. Его мать бедствовала, терпела нужду, пришлось упасть в ноги знакомому генералу, просить, чтобы пристроил сына хотя бы рядовым, но только в гвардейский полк, там ума наберется, глядишь, и в офицеры выйдет, как-никак, а все-таки он дворянского рода. Генерал смилостивился, определил Аверьяна Несторовского в гвардию солдатом. А мать прозябала где-то в Москве, став приживалкой в семье далекой родственницы-баронессы.

Несколько раз в воскресные дни Никита с Аверьяном прогуливались по Петербургу.

Аверьян постепенно знакомил друга с литературой, читал ему наизусть стихи Пушкина, рассказывал о сочинениях Гоголя, а Никита, затаив дыхание, слушал и просил:

— Расскажи, расскажи еще, Аверьян! Ой, как интересно! Впервые слышу о Тарасе Бульбе! Я люблю читать, Аверьян, но в нашей Запорожанке книг не было. Да и кому они там нужны, когда в селе почти все неграмотные. Как-то увидел я у церковного дьячка на полке книжки, выпросил и прочитал. Пишут в них о морях и океанах, о Киевской лавре, о князе Дмитрии Донском. Дважды перечитал их.

Аверьян почувствовал, что у этого селянина острый ум и природная сообразительность. Вот бы дать ему образование!

Никита, увлекшись, рассказал Аверьяну, как обучался грамоте у сельского дьячка. Это был сухощавый, еще крепкий и добросердечный старик, который собирал в церковной сторожке детей и вдалбливал им в головы азы науки. Он сочувствовал несчастным крепостным, родителям этих малышей, стремившимся обучить детей грамоте. Вначале это была не школа, а всего лишь кружок при церкви. Спустя какое-то время в небольшой хате открыли школу, где детей обучал грамоте диакон Евгений. Никита рассказывал, с каким прилежанием он учил азбуку, составлял из слов слоги и как радовался, когда впервые написал свою фамилию на бумаге. Но это еще не все. Этот учитель познакомил учеников с основами арифметики. Мудреную таблицу умножения Никита быстро выучил наизусть. По-детски удивлялся, как же это происходит? Умножают пять на пять, а получается двадцать пять. Никита даже помогал своим ровесникам усвоить таблицу умножения.

Урывками, в короткие свободные минуты и во время прогулок по Петербургу, Аверьян много рассказывал Никите о литературе. Аверьяну было приятно, что у него появился такой любознательный «ученик», как он шутя называл Никиту.

Служба проходила серо и скучно, медленно тянулись дни и месяцы, словно везли их на старых, утомленных волах. Никита ежедневно записывал на листочке бумаги очередной прожитый день в казарме — сто двадцатый… триста сорок пятый. Скоро уже и конец году петербургской солдатчины. Каждый день мечтал, когда он вновь увидит свою Запорожанку! Думал-гадал, что там делает Мотря. Возможно, и забыла уже. И тут же вспомнил, как однажды вечером, сидя на печи, слышал бабушкин разговор о немилых сердцу. Хотя было ему тогда лет десять или одиннадцать, а понял, как тяжело живется тем, кого женили против их воли. Никита и Мотря не любили друг друга. Никита не питал к ней горячих чувств, и она сторонилась его, потому что пленил ее сердце пышноволосый Игнат. Но наперекор всему свадьба состоялась. Пьянице помещику Верещаке захотелось побыть в роли старшего боярина на их свадьбе, и он добился своего. Даже после того, как царь огласил манифест об отмене крепостного права, Верещака продолжал верховодить и своевольничать в уезде. Он считал себя хозяином Запорожанки и с помощью пятерых свирепых гайдуков расправлялся с непокорными. Эти барские прихвостни могли глухой ночью убить ослушника Верещаковой воли, и никто бы не узнал, не защитил. Вот и пришлось старым Гамаям покориться ему. При воспоминании об этом сердце Никиты наполнялось гневом. Он радовался тому, что пропойца Верещака промотал свое поместье и земли и они теперь перешли в руки удельного ведомства. А дети-сироты стали нахлебниками у далекого родственника, живущего возле Миргорода. Случилось это именно тогда, когда Никиту призвали в армию на действительную службу.

Как-то в воскресенье Аверьян предложил Никите изменить маршрут и отправиться не в центр, а на окраину Петербурга, на Охту, где не было богатых магазинов, где люди жили вдали от шума чистых «барских» улиц. Потом они оказались на Садовой улице. Приблизившись к высокому зданию, нырнули в подворотню и зашли в замусоренный подъезд. Поднимаясь за Аверьяном по грязным ступенькам на пятый этаж, вдыхая смрад кухонных испарений, Никита мысленно ругал себя за то, что согласился пойти с ним. Еще больше расстроился, когда на многократный стук Аверьяна открылась дверь и в темноте на пороге прозвучал скрипучий, неприятный старушечий голос:

— Кого это принесло?

Аверьян откликнулся, и голос сразу изменился. Женщина заговорила ласково, назвала друга дорогим Аверьянушкой и пригласила их в квартиру. В передней было темно. Никита зацепился за что-то плечом — загремел, упав на пол, большой металлический таз. Неуклюже подавшись в сторону, Никита наступил на что-то мягкое и услыхал мяуканье — сапогом придавил кошку.

— Простите, — сказала женщина. — Ничего, ничего. Уйди, Мурка. Не путайся под ногами.

Из передней вошли в сумрачную комнату. Придя в себя, Никита подумал, что в это убогое жилище никогда не заглядывало солнце.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста, — пригласила женщина с печальным лицом.

А Аверьян произнес:

— Знакомьтесь! Это мой однополчанин, собственно говоря, одновзводец. Посмотрите, какой гвардеец. Зовут его Никитой. Сам он с далекой Полтавщины. Маша, что же ты не подходишь к нам?

Никита увидел в углу возле окна девушку, склонившуюся над шитьем, что ворохом лежало на небольшом столике.

Маша взглянула на гостей, и Никите показалось, что в комнате стало светлее. Словно в затемненные окна заглянуло солнце, что до сих пор где-то пряталось. Два шага отделяли его от девушки, а ему казалось, будто стоит рядом с ней. Его осветили большие голубые глаза с длинными, пушистыми ресницами, трепетавшими, как крылышки вспугнутой птички. Никита забыл обо всем на свете: о неприятной женщине, об Аверьяне, об убогой квартире. Стоял по-строевому навытяжку, опустив руки по швам. Смущенный, он даже не догадался снять фуражку при входе в комнату и теперь, быстро сорвав ее с головы, отступил к порогу.

Будто из-за глухой стены донесся голос Аверьяна:

— Здравствуй, сестричка! — Он подошел к девушке, обнял ее за плечи и поцеловал в щеку, потом обратился к Никите: — Да подойди ближе, что ты стоишь как статуя, нужно вас познакомить.

А у Никиты ноги словно приросли к полу. Он не мог оторвать их от маленького коврика. А тут еще Аверьян назвал его «статуей». Нашел с чем сравнить, с каменными фигурами, что безмолвно стоят в Летнем саду. Никита видел их через решетку железной ограды, когда прогуливались с Аверьяном. Наконец четким солдатским шагом подошел к девушке, прищелкнув каблуками.

— И долго так будешь стоять, дитятко? — не унимался Аверьян, толкнув Никиту.

Девушка поднялась из-за столика. Никита протянул ей руку. Прикосновение ее пальцев обожгло огнем.

Не отпускал руку девушки, устремив взор в ее лучистые глаза, и не знал, что сказать. Наконец отпустил ее пальцы и снова стал по стойке «смирно». Он впервые в жизни пришел в гости к незнакомым людям и смущался, не зная, как себя вести. Да еще эти глаза! Они пригвоздили его к месту. Выручил Аверьян. Вырвал из руки Никиты фуражку и повесил на вешалку.

— Разрешите, тетя, посадить гостя, потому что он так и будет стоять. Послушный солдат ждет приказа. Фельдфебель не нарадуется им. Садись! — приказал командирским тоном Аверьян.

Никита оглянулся.

— Вон табуретка возле столика, садись! — сказал Аверьян.

Ступив два шага, Никита с разгона сел. Хозяйка дома, видя, что Маша смутилась, сказала Аверьяну:

— Аверьянушка, может быть, я чайку согрею?

— Будьте так любезны, тетя.

— Я мигом. — Она поспешила в соседнюю маленькую комнату, служившую им кухней. — Дровишки есть, я разожгу печь.

Аверьян не предполагал, что Никита так растеряется при встрече с Машей. Неужто он никогда не видел красивых девушек? А его двоюродная сестра была красавицей, и он переживал за нее. Что ждет ее в таком нищенском положении? Найдет ли себе пару дочь покойного поручика, оставившего жене и ребенку мизерную пенсию? Сын обедневшего помещика, он давно, еще до отмены крепостного права, лишился своего поместья со ста пятью душами крестьян. Изворотливый сосед затаскал поручика по судам и завладел его деревней в Тверской губернии. На одно офицерское жалованье жить было тяжело. Он любил играть в карты и поклонялся Бахусу. После смерти мужа Олимпиада Мировольская с маленькой дочерью осталась нищею. К пенсии добавлялись мизерные рубли, зарабатываемые вдовой в богатых домах, где она служила кухаркой. Дочь с большими трудностями проучилась четыре года в гимназии, а затем, бросив учебу, стала помогать матери ручным вышиванием и вязанием кружев. Соседки начали судачить: мол, офицерская дочь на выданье, а мать совсем не думает о ней, ждет какого-то заморского принца. Они говорили Олимпиаде Михайловне, что разве мало в городе женихов, степенных чиновников — коллежских секретарей. Она отвечала им: «Маша еще не старая дева». А сама мечтала выдать дочь замуж за состоятельного человека. Ведь есть же такие холостяки, у которых и деньги водятся, и собственные дома. Однажды даже завела разговор с хозяйкой-генеральшей о том, что, мол, пришло время вывозить Машу в свет, да вот никак не отважится. Генеральша презрительно скривила губы: «Вывозить в свет! Голь несчастная! В какой свет, когда ей не во что одеться!» Олимпиада Михайловна знала, что чванливая генеральша может поднять ее на смех, но у нее теплилась надежда — а вдруг хозяйка пожелает познакомить своего сына с Машей. Генеральского сына она видела часто. Возможно, и не понравился бы Маше этот вертопрах, кутила, думавший только о выпивках с друзьями-офицерами. Да и умом он не отличался. Но все-таки богатый. Владеет большим поместьем в Поволжье. Есть два выезда, у парадного входа стоит бородач-швейцар, в хоромах — горничные. Коль могут содержать такую стаю слуг, очевидно, в карманах не пусто. Олимпиаде Михайловне очень хотелось познакомить Машу с генеральским сыном. Однажды она даже завела разговор с дочерью об этом, но Маша и слушать не хотела… «Ты что, хочешь вытолкать меня из дому? Я к тебе привыкла. Не хочу к чужим людям!» Наивная девчонка! «Привыкла!» А не понимает, что свое у матери отсидела.