Чтение онлайн

— «Указ Правительствующему сенату. Четвертого сего апреля, по изволению Всеблагаго промысла, сохранена нам жизнь рукой Осипа Комиссарова, временно-обязанного крестьянина Костромской губернии, Буйского уезда, Молвитинской волости, села Молвитина, — уроженца той же местности, которая некогда дала России знаменитого в отечественных летописях Ивана Сусанина.

В память этого события и в ознаменование нашей признательности к Комиссарову Всемилостивейше жалуем ему потомственное Российской империи дворянское достоинство, повелевая именовать его Комиссаровым-Костромским. Правительствующий сенат не оставит сделать надлежащие распоряжения об изготовлении Комиссарову-Костромскому диплома на дворянское достоинство и о поднесении онаго к нашему подписанию. На подлинном собственною его императорского величества рукою подписано: Александр. В Санкт-Петербурге девятого апреля тысяча восемьсот шестьдесят шестого года».

Дочитав до конца, Аверьян отдал газету фельдфебелю. Тот осторожно свернул обе газеты вчетверо и аккуратно положил в ящик.

— Может быть, кто-нибудь не все понял, то спрашивайте.

— Разрешите, господин фельдфебель, — обратился костромич, земляк новоиспеченного дворянина.

— Говори! Давай, говори!

— Разрешите вопрос. Потомственный дворянин господин Осип Костромской отвел руку преступника. А вы не сказали, кто же он, как его фамилия, этого преступника?

— Разве не сказал? Скажу. Зовут того ирода и нехристя Дмитрий Каракозов. Студент проклятый! В Москве учили его уму-разуму в нирсе…

— В университете, господин фельдфебель, — подсказал Аверьян.

— О! Точно — в унирситете. Его учили бога почитать и царю покоряться. А оно вон что вышло! Разбойник! Руку на нашего государя-батюшку поднял, из пистоля хотел убить, — торопливо перекрестился. — Дай, боже, здоровья нашему государю! Я все сказал. Р-рр-а-зойдись! Оправиться и покурить… Одна нога там, вторая здесь — на вечернюю молитву!

Щемило сердце, и стало тяжело дышать. Аверьян еле вышел из казармы на плац, ноги подкашивались. Рядом шагал Никита и уже развязывал кисет, собираясь скрутить козью ножку.

— Сделать тебе или ты свою папиросу будешь сосать?

— Сделай, — шепотом ответил Аверьян и застонал. — Что-то мне дышится тяжело…

— Так, может быть, не надо этого зелья?

— Давай, давай, глотку прочищу, — и опять тяжело вздохнул. — Спас царя-батюшку.

У Никиты задрожала рука, но он продолжал скручивать листочек бумаги, сделал совочек и осторожно насыпал махорки, загнул концы, подправил пальцем верхушку, чтобы табак не высыпался. Отдал Аверьяну, а сам думал: «Неужели этот человек так сильно ненавидит царя? А может быть?!..» И спросил:

— Аверьян, а ты случайно не знал того, как его… фельдфебель говорил, Каракоза?

— Возможно, и знал, — уклончиво ответил Аверьян.

— Должно быть, хороший человек был. А из какого он сословия? Не из наших ли мужиков?

Аверьян сделал глубокую затяжку и закашлялся.

— Из какого сословия? — переспросил. — А из того сословия, что и я, из дворянского.

— Вот как! Выходит, из панов?

— Из тех панов, у которых нет штанов, — попытался усмехнуться Аверьян.

— Гак что же это он надумал стрелять в царя?

— А потому, что честный человек, не любит неправды.

— Так честных ведь много, но они молчат.

— А он не хотел молчать. Это, Никита, как тебе сказать… это святой человек.

— Святой? — удивленно повторил Никита.

— Да, святой. Разве какой-нибудь проходимец пошел бы на смерть, как это сделал Дмитрий?

— И ты его знаешь?

— Знаю, Никита… Знаю… Когда-то разговаривал с ним.

— Даже разговаривал с ним? Это правда? — недоверчиво спросил Никита.

— Правда, Никита, и не один раз. Несчастный. Теперь его ждет смерть.

— Ой, горе! А почему ты говоришь — смерть? Он же не попал в царя.

— Смерть! Смерть его ждет. Его схватили… А та жаба подбила ему руку. Хотел бы я увидеть этого новоиспеченного потомственного дворянина. Потомственный он подлец, а не человек!

Этот разговор взволновал Никиту. Он оглянулся, не подслушивает ли их кто-нибудь? Что творится на свете! А он жил в своей Запорожанке и не знал, что есть такие отчаянные, смелые люди, которые борются за лучшую жизнь для простого народа. Выходит, есть. И они здесь, близко, в Петербурге, где живет сам царь. Они ничего не боятся. Аверьян открыл ему глаза, и, кажется, как-то легче стало на сердце. Сказал, что хорошо знает этого отчаянного смельчака Каракоза. Хотя бы одним глазом взглянуть на него! Наверное, рослый, высокий и сильный, словно тот богатырь из сказки, которую когда-то на печи рассказывала бабушка. И не стерпел, спросил:

— Скажи, Аверьян, какой он собой, наверное, богатырской породы, крепкий как дуб?

— Ну что ты, Никита, — крепкий как дуб! Он ростом такой, как ты, но щуплый, невзрачный на вид, ну, как все городские, и худой.

— Откуда же сила у него взялась?

— Взялась. Он все доискивался правды. И увидел, что простые люди живут очень бедно, голодают, прозябают в нищете. И дети у них растут несчастными, так как не каждый день видят кусок хлеба. Понял? Я, Никита, не знаю, почему открыл тебе душу, доверился тебе. А вдруг ты пойдешь да и расскажешь фельдфебелю?

— Аверьян! Клянусь отцом и матерью. Ну, богом клянусь — никому не скажу!

— Возможно, я ошибусь, но поверю тебе. Только хочу предупредить, ты ко мне больше не подходи, Никита. С завтрашнего дня держись подальше от меня, чтобы не навлечь на себя беду.

— А почему? Разве ты какой-то преступник?

— Не преступник, но могу не понравиться кому-то. Ведь еще не забыли, что мой отец когда-то пострадал из-за знакомства с хорошими людьми. Да я не боюсь. Я не совершил ничего плохого. Но береженого бог бережет, как говорил мой дед. Не подходи больше ко мне.

— Да почему? Наши койки стоят рядом, не я же эти койки поставил.

— Конечно, не ты, но придраться могут к чему угодно.

К ним подошел сосед Никиты по койке с левой стороны.

— Э! Брат хохол! Прячешься от меня, не хочешь угостить махоркой. Так курить охота, что даже пятки чешутся. Скупердяй!

— А он и мне не давал, — сердито отозвался Аверьян, — еле выпросил. На самом деле скупердяй. Вцепился в свой кисет, как кот в сало.

— А почему я должен со всеми делиться? Мне отец прислал два рубля, что же теперь всех табачком угощать? Дружба — дружбой, служба — службой, а табачок — врозь.

— Что, все ваши полтавчане такие скупые?

— Разные бывают. А вы какие? Сначала Аверьян приставал, теперь ты. Раздам все, а сам что потом буду курить? Разве пачки, что выдают в цейхгаузе, надолго хватает? Надо прикупать. Давай бумажку, насыплю, но завтра не дам.

— Так и знал, что ты сам себя раз в год любишь, полтавский галушечник.

— А ты курский соловей, да поешь плохо.

— О! Сцепились. А кто же я? — подбежал еще один «стрелок» за табачком.

— А ты вятский лапотник! — захохотал Аверьян. Хохотал, а на душе кошки скребли. Рад был, что Никита сумел свести разговор со словоохотливым курянином к шутке, да еще и выдал себя за скупого. Обманул его.