Чтение онлайн

«Теперь учимся вставать, – распорядился руководитель курса. – Я покажу, как это делается». Он поставил стул посередине аудитории и, комментируя свои действия, поднялся со стула: «Одну ногу тихо задвигаем под стул, тяжесть тела переносим чуть вперед и, не торопясь, выпрямляемся». Это вышло у него легко, грациозно, а ведь он был весьма грузным человеком. Мы проделали тоже самое раз десять, но добиться того изящества, с которым Георгий Авдеевич продемонстрировал нам такое простое задание, не смогли. После этого наш мастер показал нам, как надо садиться на стул, и мучения наши продолжились. Потом мы учились без малейшего звука поднимать стул с пола и так же беззвучно ставить его на место. Выяснилось, что это тоже совсем непросто, через 15 минут все взмокли от жуткого напряжения. Не ожидали мы, что обучение мастерству актера начнется с подобной ерунды.

После перерыва мастера решили поближе познакомиться с нами. Герасимов попросил, чтобы каждый из нас прочитал что-нибудь из того репертуара, с которым поступал в Школу-студию. Я прочитал то, что принесло мне успех на третьем туре – Блока.

«А вам не кажется, что это стихи?» – спросил меня Георгий Авдеевич, когда я закончил. «Конечно, стихи, – ответил я. – А что же еще?» – «Почему же вы читаете стихи, словно прозу? У поэзии свои законы – ритм, мелодика, цезура после каждой строки…» – не сдавался мастер. «Не могу же я читать Блока, как это делают поэты». – Я пытался сопротивляться. «А как они это делают?» – поинтересовался Герасимов. «Завывая». И я показал, что имею в виду. Все засмеялись, и это меня приободрило: «Я старался передать смысл». – «Похвально, – улыбнулся Георгий Авдеевич. – Благодарю вас, можете сесть на место». И вызвал следующего студента из списка. Я сел на место, не понимая, зачем он при всех… Нет, не то чтобы унизил, но дал понять, что гордиться мне особенно нечем. Но ведь я для того и поступил в Студию, чтобы меня научили играть на сцене, читать стихи… И вообще… Никого я не собирался поразить своим «немыслимым» талантом, а сделал все так, как понимаю, как умею на данный момент. И уж если меня приняли на 1-й курс, значит, я не так уж плох. Честно сказать, я обиделся. В молодости я частенько обижался. А зря.

Прозвенел звонок. «Что ж, завтра продолжим», – заключил наш мастер, и педагоги встали, чтобы уйти. Мы с шумом, как обычно, поднялись с мест. «Это что такое?! – остановил всех Богомолов. – Чему вас учил Георгий Авдеевич? Столько времени потратил!» Мы замерли в недоумении: урок-то закончился. «Ну-ка, сели на места! – Оказывается, Владимир Николаевич рассердился не на шутку. – Встали!.. Сели!.. Все вместе, одновременно, а не вразнобой!.. Встали!.. Сели!..» Он повторил с нами это упражнение раз десять и лишь после этого улыбнулся и умиротворенно сказал: «Если когда-нибудь увижу, что сегодняшний урок не пошел вам впрок, можете быть уверены, годовая отметка по мастерству будет снижена на балл!» Конечно, он пугал нас, но месяца два мы даже в столовке садились за стол и вставали, как по команде. Посетители с недоумением смотрели на нас, а мы гордились своей необыкновенной выучкой.

После мастерства у нас был часовой перерыв на обед.

В 1958 году Камергерский не был нашпигован заведениями общепита, как теперь, но недостатка в них и тогда не было. Во-первых, поесть можно было на первом этаже, не выходя на улицу. Там, где сейчас учебная сцена Школы-студии, размещалась столовая самообслуживания с довольно разнообразным меню. Она считалась дорогой, далеко не все студенты могли питаться в ней регулярно. Ближе к улице Горького, в нынешнем помещении банка «ВТБ», была другая столовая, но она считалась «невкусной», и мы туда не ходили.

На другой стороне проезда, напротив дверей дома 3а – кафе «Артистическое». Или, попросту говоря, «Артистик». Но до поры до времени переступать порог этого заведения нам было нельзя, это было место для преподавательского состава Студии. Многие педагоги, особенно рано утром или вечером после занятий, забегали туда и вскоре выходили, сладко пахнущие коньяком, шампанским или тем и другим одновременно. Студентам не полагалось быть свидетелями того, как их мастер выпивает как минимум 50 граммов коньяка и закусывает кружком лимона или карамелькой. Нехорошо, неэтично. К тому же меню этого кафе не отличалось разнообразием. Там подавали блинчики с мясом и бульон с крутым яйцом, которое свободно плавало в большой широкой чашке с двумя ручками. Интересно, как и когда полагалось есть это яйцо? После того, как бульон выпит, «на закуску»? Или в процессе поглощения оного? Однажды я попытался столовой ложкой разделить загадочное яйцо на кусочки и страшно оконфузился. Белый снаряд, как регбийный мяч, вылетел из-под моей ложки, проделал в воздухе дугу, упал на пол и покатился к двери. Пришлось мне вскочить из-за стола и на глазах у всех ловить его в ногах у швейцара. Посетители кафе веселились вовсю. Может быть, воспоминания об этом позоре заставляли меня обходить заведение стороной. За всю жизнь я был в «Артистике» раз пять, не больше. И то не по собственной воле, а подчиняясь обстоятельствам или желанию друзей.

И наконец, налево вниз по проезду находилась «Закусочная», куда мы наведывались чаще всего. Здесь подавали пельмени и сосиски с зеленым горошком. Но нас привлекали не кулинарные изыски, а доступные цены. А после того, как я начал копить на поездку в Ригу на Первомай и Октябрьские праздники, я купил абонемент на обеды в студенческой столовой МГУ. Винегрет, жиденький борщ, котлетка с макаронами и компот стоили всего 36 копеек, и меня это вполне устраивало. Другое дело, что выходил я из этой столовой не с легким чувством голода, как рекомендуют французы, а с ощущением, что меня надули и пообедать мне так и не удалось. Скоро у меня начались проблемы с желудком, и я понял: продолжать издеваться над ним за 36 копеек в день не стоит.

Кроме того, по заданию мамы я посетил всех ее московских подруг – с тайной надеждой: сердобольные женщины накормят несчастного студента. И ни разу в своих ожиданиях не обманулся.

Но 1 сентября я был настолько переполнен счастьем и непрекращающимся ощущением праздника, что обедать не стал и даже, насколько помню, не вышел на улицу, словно опасался: вдруг выяснится, что приемная комиссия совершила чудовищную ошибку и я занимаю в Школе-студии чужое место, вследствие чего мне укажут на дверь. Это ощущение зыбкости моего положения продолжалось до тех пор, пока нам не выдали студенческие билеты.

Когда занятия в тот «исторический» для меня день закончились, мне было жаль покидать стены дома 3а в проезде Художественного театра и зачем-то идти в Кудрино. Как-то сразу он стал для меня родным и долгие годы таковым оставался – вплоть до переезда Школы-студии в новое помещение, которое уже не вызывает у меня былого трепета и кажется чужим.

Ощущение того, что ты находишься дома, в семье, возникало еще и потому, что старшекурсники относились к нам, «первоклашкам», уважительно и тепло. Выпуск 1959 года был воистину великолепен. Назову имена тех, кто учился тогда на 4 курсе: Алла Покровская, Татьяна Лаврова, Елена Миллиоти, Наталья Журавлева, Маргарита Жигунова, Нина Веселовская, Юрий Гребенщиков, Алик Филозов, Владимир Кашпур, Вячеслав Невинный, Евгений и Александр Лазаревы, Геннадий Фролов, Анатолий Ромашин… Подобного курса на моей памяти больше не было и вряд ли когда-нибудь будет. И всякий раз, сидя в зрительном зале и глядя, как они играют, я думал: «Как мне повезло, что я провалился на втором туре в Щуке». Только великая театральная Школа могла выпускать таких замечательных актеров, какими уже были… Да!.. Безусловно были, несмотря на свой не очень солидный возраст, студенты четвертого курса!

Как я их всех любил!.. Они были для меня тем идеалом, о котором я мечтал в своих театральных грезах. И первый их дипломный спектакль «Огни на старте» по пьесе Т. Раттигана стал моим любимым спектаклем в Студии на все времена. Если я был свободен от занятий, я бежал на спектакль и всякий раз получал огромное удовольствие. Как они играли!.. Нет, не играли, а жили на сцене по-настоящему, без скидок на неопытность и не слишком роскошные декорации. Действие происходило в Англии на авиабазе в годы Второй мировой. И когда Саша Лазарев в своем костюме цвета спелой вишни выходил на сцену, я верил: передо мной известный английский киноактер. А какой трогательной была Аллочка Покровская! Или Гизо Гамреклидзе! Да все без исключения. Их курс отличался удивительным чувством ансамбля, а ведь это были яркие, незаурядные личности!.. Ради общего дела они способны были свои личные амбиции спрятать в самые отдаленные уголки своей души или просто оставить за кулисами.

Даже студенты, не выходившие на сцену, помогали своим товарищам, как могли. Действие пьесы происходило в доме рядом с аэродромом. Найти запись шума авиационных моторов ребята не смогли, и тогда на выручку постановщику А.М. Кареву пришел не занятый в этом спектакле Слава Невинный. Он придумал трюк, который своей простотой и гениальностью потряс меня. Никто из зрителей не догадывался, что натуральный гул турбовинтовых моторов создает Слава при помощи студийного рояля, стоящего за кулисами. Пальцами он нажимал на клавиши самого нижнего регистра, создавая абсолютную иллюзию пролетающих над головами тяжелых бомбардировщиков. Голь на выдумки хитра! При этом Слава как настоящий художник импровизировал, и звуки взлетающего и садящегося самолета у него отличались друг от друга. Невинный никому не доверял этой ответственной работы и был полноправным участником каждого спектакля, хотя на сцене так ни разу не появился.

На примере этого курса я понял, что такое «сверхзадача» и какой поразительный эффект возникает, когда все и все на сцене подчинены осуществлению этой сверхзадачи в каждую секунду сценического времени. Мы учились не только у своих педагогов, но и у старшекурсников тоже.

Третий курс под руководством П.В. Массальского тоже был богат яркими актерскими индивидуальностями. Имена говорят сами за себя: Марина Добровольская, Гена Ялович, Валя Буров, Леночка Ситко, Валя Попов, Гена Портер, Роман Вильдан, Валя Никулин и конечно же самый знаменитый впоследствии студент этого курса Володя Высоцкий.