Чтение онлайн

Мария Степановна была полной противоположностью своей мечтательной, рыхлой подруге. Всегда аккуратно одетая и причесанная, натянутая, как струна, она потрясла нас уже на первом занятии. Показывая танцевальные позиции, Мария Степановна для пущей наглядности подняла юбку значительно выше колен, почти полностью обнажив стройные, красивые ноги. В те далекие годы еще не было нынешней «свободы нравов», и многие густо покраснели. Я в том числе. Заметив наше смущение, Мария Степановна сокрушенно произнесла: «Да, милые мои… Ножки, как у девочки, морда, как у лошади!..» Ну, разве можно было после такого признания ее не полюбить?!

Быстро переодевшись, не успев остыть после занятия танцем, я побежал в «Парткабинет» на первый урок по сценической речи. Эту дисциплину нам преподавала молоденькая, очень хорошенькая А.Н. Петрова, вечно румяная, будто она стесняется чего-то. Это сейчас Анна Николаевна – ведущий специалист по своему предмету у нас в стране и за рубежом, а пятьдесят с лишним лет назад мы были ее первыми воспитанниками. Как выяснилось несколько позже, она была беременна и стеснялась своего растущего живота. Вторым педагогом была женщина, как говорится, «в возрасте»: строгая, прямая, с тугим пучком седых волос на затылке, очень похожая на классную гимназическую даму. И даже фамилия у нее была какая-то ненашенская – Леонарди!.. Временами казалось, она нечаянно заглянула в Школу-студию из прошлого века. Но пробыла она с нами недолго.

А пока мы начали заниматься орфоэпией и скучными упражнениями, которые должны были исправить нашу дикцию.

Уж коли я начал рассказывать о педагогах, следует прежде всего познакомить вас с самым главным из них – В.З. Радомысленским. О папе Вене можно говорить без конца, и все равно всего не расскажешь. Первым ректором был В.Г. Сахновский. Но через полтора года после открытия Студии, в феврале 1945 года, Василия Григорьевича не стало, и школу возглавил Вениамин Захарович. И с тех пор на долгие 35 лет стал ее душой, ее любящим, нежным сердцем.

Рассказывают, что впервые он появился в доме № 3а в форме офицера флота с кортиком на боку. Кортик поразил воображение будущих гениев. «Ну, все! – решили они. – Свободная жизнь закончилась, пришло время военной муштры. Будем на занятия ходить строем!» Но вскоре даже ярые «злопыхатели» убедились: в Школу-студию пришел человек, влюбленный в Художественный театр, яркая творческая личность, не понаслышке знакомый с системой К.С. Станиславского, а получивший ее из первых рук. Сохранились фотографии, на которых молодой и еще не окончательно лысый папа Веня запечатлен рядом с Константином Сергеевичем.

Представить Школу-студию без Вениамина Захаровича, а Вениамина Захаровича без Школы-студии невозможно. Радомысленский для нас, студентов, был строгим отцом и любящей матерью в одно и то же время. А сама Школа-студия была его невестой, с которой он обручился на вечные времена.

Теперь расскажу о его соратниках – наших педагогах.

Лекции по зарубежной литературе читал нам Александр Сергеевич Поль. Это была замечательная личность. Несмотря на свою полноту (острословы сочинили про него двустишие: «Глянешь вширь и глянешь вдоль – одинаков Саша Поль»), он не ходил, а летал между нашими столами. Лекцию он начинал прямо с порога аудитории. Дверь распахивалась, и все мы, вскочив со своих мест, слышали громовой возглас: «На щите Ахилла были изображены следующие сюжеты…» И через всю аудиторию над нашими головами летел снаряд, пущенный его сильной рукой. С громким шлепком приземлившись точно на середину стола, он оказывался видавшим виды кожаным портфелем педагога. И лекция начиналась!.. Это означало, что на следующие полтора часа мы с головой окунемся в атмосферу Троянской войны.

Зная суровый нрав нашего педагога, я набрал кучу книжек в Театральной библиотеке и каждый день прочитывал не менее сорока страниц. Такую норму я для себя определил. Бывало, веки слипаются, голова норовит поскорее коснуться подушки, а я, не слишком вдаваясь в смысл расплывающихся перед глазами строчек, с упорством обреченного на эту невыносимую пытку древнегреческим эпосом раба пытаюсь читать: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал. Многие души отважные смелых героев низринул в мрачный Аид, а самих распростер бездыханных…»

Александр Сергеевич объяснил нам, почему именно гекзаметр использовал Гомер, когда создавал свою эпопею. Разве можно говорить о подвигах Ахилла или Агамемнона языком торговцев с Тишинского рынка?! Им подобает только неторопливая величавость с обязательной цезурой в середине каждой строки. Окончательно я уверовал в правоту своего педагога, только услышав исполнение эпоса Гомера со сцены.

Александр Сергеевич был очень азартным, увлекающимся человеком. Он любил французских классиков и однажды предложил нам прослушать, как звучит монолог Сида из одноименной драмы Корнеля. Мы, естественно, согласились. И Поль начал!.. Произношение у него было прекрасное, стихи звучали восхитительно, и мы согласно кивали головами, подтверждая колоссальное удовольствие, которое получали, слушая своего педагога. Но постепенно наш энтузиазм пошел на убыль, в то время как энтузиазм педагога возрастал с каждой новой строкой. Через десять минут все откровенно заскучали, потому что познания наши во французском языке ограничивались лишь несколькими словами. «Je suis malad» – была самая распространенная в нашем обиходе французская фраза. Остановился Александр Сергеевич, только когда прозвенел звонок. Он с изумлением посмотрел на откровенно зевающий курс, понял, что слишком увлекся, страшно смутился, покраснел и больше не предлагал нам прослушивать творения классиков на их родном языке.

Старшекурсники предупредили нас: на экзаменах Александр Сергеевич зверствует. Однако слухи были явно преувеличены. Рассказывают, как однажды на экзамене студент послал своим товарищам записку: «Срочно напишите краткое содержание „Дон Кихота"». Поль перехватил это послание и, когда студент вышел отвечать, спросил его: «Вы успели прочитать „Дон Кихота"?» Студент понял, врать смысла нет, и признался, что не читал. «Как я вам завидую! – воскликнул Поль, проставляя в его зачетке тройку. – Вам предстоит фантастическое удовольствие!..» И отпустил честного студента с миром.

Миниатюрная, кокетливая, несмотря на весьма приличный возраст, В.П. Россихина преподавала нам музыкальную грамоту. Не помню, познакомила она нас с нотной грамотой или нет, но, даже если и познакомила, не это являлось главным на ее уроках. Прежде всего мы узнали, что она неоднократно была замужем, причем за людьми достаточно известными. «Когда мой второй муж, Андрей Белый…» – начинала она очередной свой рассказ. А заканчивала его фразой: «Владик Ходасевич предупреждал меня: Андрюшка очень ненадежный человек». Кроме выслушивания этих рассказов о личной жизни Веры Петровны мы целый год разучивали романс «Снился мне сад в подвенечном уборе». И все. Однако вспоминаю я Веру Петровну с глубокой нежностью. Что бы там ни говорили злые языки, она была очаровательна и необыкновенно женственна.

Был в программе первого курса предмет, который назывался загадочно и высокопарно – «Манеры». Преподавала его нам Елизавета Григорьевна Волконская – самая настоящая княгиня, удивительная, необыкновенная женщина. Высокая, статная, очень худая, сумевшая сохранить, несмотря на возраст – а было ей в ту пору, когда мы с ней познакомились, никак не меньше 65 лет, – стройную фигуру и гордую, поистине княжескую осанку. В то же время вела она себя необыкновенно естественно, органично. Да, ее движения порой бывали слишком резкими, а изломы стройной фигуры чересчур острыми, однако во всех своих проявлениях она была необыкновенно грациозна. Например, когда Елизавета Григорьевна садилась на стул, ее любимой позой была «нога на ногу», и всякий раз она заплетала одну ногу вокруг другой два, а то и три раза. Никто из наших девочек не мог повторить этот трюк, как ни старался. Княгиня курила только папиросы «Север», точь-в-точь как жена Астангова, Алла Владимировна, пальцы на ее правой руке пожелтели от табака – но какое это имело значение?! Когда она показывала, как надо подавать кавалеру руку для поцелуя, в этом движении было столько изящества и красоты, что мы не замечали ни морщин, ни следов плохого табака на этой руке.

Никто из нас не знал правил повседневного этикета. Мы не умели ходить под руку с дамой, не знали, кто должен идти впереди, когда вдвоем с партнершей ты поднимаешься или спускаешься по лестнице, как следует целовать руку женщине, как приглашать ее на танец… Мы не умели ходить, садиться и вставать, не умели сидеть за столом, не умели здороваться и приветствовать друг друга, приподняв шляпу. Какими корявыми и нелепыми мы были! Спасибо Елизавете Григорьевне. Она, конечно, не могла за год сделать нас светскими людьми, но все же сумела привить нам основы культуры поведения.