Чтение онлайн

Нам выдали студенческие билеты, которые давали право всем студентам театральных вузов бесплатно посещать все театры Москвы. В тот же вечер, бережно положив в карман пиджака плохо гнущуюся «корочку», источавшую волшебный запах типографской краски, я побежал во МХАТ. На основную сцену меня не пустили: лимит контрамарок на этот вечер был исчерпан. И я бегом помчался в филиал на улице Москвина.

На ступенях бывшего театра Корша народу было немного, и это обнадеживало. Администратор (а это был Александр Александрович Черняк, с которым впоследствии у нас сложатся добрые, приятельские отношения), мельком взглянув на мой студенческий, выписал мне пропуск на 1-й ярус. В тот вечер шла пьеса М. Себастиана «Безымянная звезда». После первого звонка я первым поднялся на отведенный мне ярус, в надежде занять самое удобное место: на ступеньках. Старшекурсники объяснили нам, что самые удобные студенческие места в любом театре – именно ступеньки. Но, странное дело, за мной никто не пошел, и даже после второго звонка на 1-м ярусе, кроме меня, не было никого. Пожилая, усталая женщина-капельдинер, наверное, пожалела меня: «Молодой человек, спуститесь в бельэтаж, там сегодня много свободных мест». – «А можно?» – робко спросил я. Женщина рассмеялась: «Можно, когда так мало зрителей». И в самом деле, зрительный зал был заполнен едва ли наполовину. Я ее послушался и весь спектакль смотрел, как и подобает настоящему театралу, из первого ряда бельэтажа.

Это было чудо!..

В антракте я пошел на незапланированную трату и купил программку спектакля, чтобы навсегда запомнить имена актеров, которые перевернули все в моей душе. Я пережил не так много театральных потрясений. «Безымянная звезда», увиденная мною в филиале Художественного театра, была одним из них.

Неизвестную играла молодая и фантастически красивая актриса Р. Максимова. Она была так хороша в длинном белом платье с ниспадающими на плечи белыми шелковистыми волосами, что оценивать ее игру я не взялся бы ни за что. Ею можно было только любоваться.

Но главным чудом этого спектакля был Ю.Э. Кольцов в роли учителя Мирою. Одним из главных достоинств каждого актера даже в школьной самодеятельности считалась его способность быть органичным и естественным на сцене. Я это знал и всякий раз страшно переживал, когда чувствовал, что теряю органику и простоту. Но то, что я увидел в исполнении Юрия Эрнестовича, невозможно назвать казенным словом «органика». За всю свою театральную жизнь я не встречал такого совершенного, полного проникновения в то, что мы называем образом. И результат оказался фантастическим: я радовался вместе с учителем, когда он показывал Неизвестной красавице открытую им безымянную звезду, и, не стесняясь, плакал, когда богатый любовник увозил ее из дома этого потрясшего все мое нутро звездочета.

После спектакля я брел пешком по притихшим улицам Москвы и горевал, и отчаивался, и был по-настоящему счастлив.

В сентябре 1958 года я был убежден: у русской литературы для меня нет никаких тайн и секретов. До чего же наивен и самонадеян может быть молодой провинциал из Риги! Когда в аудиторию мелкими шажками быстренько вошел маленький человечек с большим портфелем и остреньким птичьим профилем, когда он начал читать свою первую лекцию (кажется, это был то ли Сумароков, то ли Тредиаковский), окружающий мир стал для меня другим. Мои представления о том, что являла собой русская литература XVIII века, перевернулись вверх тормашками. Даже скучнейшее «Путешествие из Петербурга в Москву» обрело совершенно новый смысл и оказалось вдруг первым диссидентским литературным произведением, которыми стал так богат наш ХХ век.

Абрам Александрович Белкин – так звали нашего педагога. Сегодня, спустя более полувека со дня его первой лекции на нашем курсе, я с уверенностью могу утверждать: в моей жизни он занял место самого лучшего педагога. И дело не в том, что он сумел образовать меня. Белкин приучал нас мыслить самостоятельно, полагаясь только на свои знания и собственный опыт, пусть даже совсем ничтожный, но свой, личный. Для меня это было так ново, так неожиданно, что я порой задыхался от ощущения предоставленной мне свободы. Абрам Александрович исподволь приучал нас к необходимости чувствовать себя в этом мире, полном условностей и запретов, по-настоящему свободными людьми. Словно говорил нам: запомните, каждый из вас – личность.

Белкин разрешал приносить на экзамен все: шпаргалки, конспекты лекций, первоисточники, любую критическую литературу… Главное – имей собственное мнение и сумей его выразить и отстоять. А точное знание дат и умение шарахнуть педагога знаменитой цитатой были для него неинтересны.

В конце первой рабочей недели в субботу вечером я опять позвонил Астанговым и на этот раз услышал в трубке знакомый голос Аллы Владимировны: «Сережа, вы обладаете уникальной способностью исчезать без следа. Мы с Михаилом Федоровичем голову сломали – куда вы запропастились? – Она ругала меня всерьез, но в голосе ее я слышал ласковые, добрые нотки. – Чтобы завтра к трем вы были у нас. Никаких отговорок и возражений мы не потерпим!..»

Я поблагодарил и, повесив трубку, испытал ни с чем не сравнимую радость. Перед отъездом в Москву мама всучила мне огромную коробку конфет, которую я должен был передать Астанговым в знак благодарности за все, что они для меня сделали. Официальное приглашение и завтрашний визит к ним был прекрасным поводом, чтобы избавиться от этой проблемы максимально элегантным способом. Этот кондитерский изыск фабрики «Laima», который мама купила в кондитерском отделе «Гастронома», был знаменит тем, что, во-первых, стоил очень дорого, а во-вторых, ни одна конфета в этом наборе ассорти не повторялась: каждая существовала в единственном экземпляре. А конфет в коробке помещалось штук сорок, никак не меньше.

Но не это было самое главное, а то, что меня, мальчишку, пригласили на обед к народному артисту СССР! Надо ли говорить, как я волновался на следующий день, когда при полном параде, прижав к груди коробку с конфетами, не успев перевести дыхание и не уняв колотье сердца в груди, остановился перед знакомой дверью с медной табличкой, на которой было выведено: «Ружников М.Ф.». Дверь открыла Алла Владимировна.

Первым делом я буквально всучил ей злосчастную коробку. «Ну, вот это уже совсем ни к чему!» – сурово укорила меня Алла Владимировна, но коробку взяла, и я увидел, что она польщена. «Честное слово, это не я! Это вам от мамы!» – открестился я от выражения нашей благодарности таким сладким способом. «Зачем было тратиться?!» – не сдавалась Алла Владимировна. «Ну что ты на него набросилась? – остановил жену Михаил Федорович. – Сережа здесь ни при чем». Он обнял меня за плечи и повел в кабинет. «Сережа, ничего ему не рассказывай! – крикнула нам вслед хозяйка дома. – Я тоже хочу послушать. Через десять минут будем обедать!»

Этот день в доме на Ленинском проспекте пролетел как один миг. Обед был очень вкусным и обильным. Опять посреди стола стояли графинчики и штофчики с настойками, но Михаил Федорович уже не предлагал мне выпить, хотя, если честно, если бы предложил, я бы не отказался. Но главное, я испытал настоящее блаженство от того душевного тепла, которым окружили меня хозяева. С ними было так покойно и хорошо, будто нахожусь я дома, среди родных. Пришлось рассказать им всю эпопею моего поступления в институт: от провала в Щуке до мук ожидания приговора после третьего тура. Одним словом, все. Михаил Федорович расспрашивал о педагогах. Оказалось, Астангов дружен с Комиссаровым, очень тепло отзывался о Пилявской, особенно хвалил Кедрова и Топоркова. «Ты с ними еще встретишься, – заключил он и поднял рюмку с калгановой настойкой. – За новоиспеченного студента и за его учителей!»

Время пролетело быстро, Алла Владимировна принесла из кухни кипящий самовар, мамина коробка оказалась на середине стола, и тут выяснилось, что в семье Астанговых всего лишь один сладкоежка, а именно – Михаил Федорович. Сладострастно причмокивая губами, он поглощал одну конфету за другой. Продукция фабрики «Laima» ему так понравилась, что он тут же стал звонить в Ригу, чтобы лично отблагодарить Веру Антоновну за доставленное удовольствие. В половине десятого я, сославшись на то, что завтра мне рано вставать, чтобы ехать в Сокольники на занятия по физкультуре, откланялся.

…Забыл познакомить вас еще с одним замечательным человеком, который в Школе-студии преподавал изобразительное искусство, – Б.Н. Симолиным. Я навсегда запомнил его с зажатой в правую щепоть сигаретой. Докурив одну, он тут же доставал из пачки другую. Пальцы его на правой руке навсегда обрели желтовато-коричневатый оттенок, и было ясно: даже если долго и упорно тереть их наждачной бумагой, налет этот все равно сохранится.

Как и Александр Сергеевич Поль, он начинал лекцию прямо с порога аудитории, и каждый раз она превращалась в увлекательный, почти детективный рассказ о художнике и его творениях. Если надо было, Симолин пускал в ход имеющуюся в аудитории мебель, чтобы мы получили представление, что такое Акрополь в Афинах. И все это невероятно красочно, темпераментно, с фантастической отдачей и артистическим талантом. На лекциях Симолина скучать не приходилось.