Чтение онлайн

Борис Николаевич был одинок, жил в Сокольниках в коммуналке старого бревенчатого дома, где делил свое одиночество с книгами и альбомами по искусству, которые занимали все пространство его «убогого жилища» и которые составляли главное богатство его жизни. Те из ребят, кто удостоивался «неуда», приходили пересдавать экзамен к нему домой. Они рассказывали, с какой неожиданной стороны предстал перед ними Симолин в быту.

То, что он жил очень скромно, можно было угадать заранее. Я, например, ни разу не видел Бориса Николаевича в костюме и при галстуке. И в комнате ничего лишнего: кровать, стол и книжные полки от пола до потолка. Более всего поражала ребят его обширная библиотека. Каждый том, каждый альбом был обернут в газету, и на корешке поверх газетного текста аккуратно фиолетовыми чернилами выведено название тома. Симолин так берег свои книги, что полагал: газета лучше всего защитит их от пыли и солнца.

Не могу сказать, что Симолин сделал из меня знатока живописи. И поныне я остался профаном в этой области. Но Борис Николаевич объяснил мне, что такое цветовая гамма, что представляет из себя пространственная композиция и перспектива. Все это помогло в моих режиссерских работах и в конечном счете сформировало мой художественный вкус. И за это одно я ему благодарен.

Одного не могу понять: почему признанный всеми И.Е. Репин вызывал у него такое резкое неприятие. Когда мы вместе с Борисом Николаевичем посетили Третьяковскую галерею и вошли в зал, на стенах которого были развешаны картины Ильи Ефимовича, Симолин, не скрывая своего брезгливого отношения, резко сказал: «Пошли дальше! Здесь смотреть нечего!..» Чем великий художник провинился перед нашим педагогом и почему так раздражал его, до сих пор понять не могу. Зато у картин Серова, Левитана, Куинджи, Ге и особенно Врубеля мы задерживались надолго. Этих художников Борис Николаевич не просто любил, он их боготворил. Никогда не забуду его рассказ о том, как в ночь перед открытием выставки в зал, где висел «Демон поверженный», тайком пробрался Врубель и заново переписал картину. У лежащего человека голова должна быть откинута назад, а на полотне Врубеля она поднята вверх и находится под прямым углом к распростертому телу. Эта физическая несуразность создает какое-то жуткое ощущение надлома, катастрофы, которая в то время на самом деле случилась в жизни художника. Недаром вскоре после написания этой картины Врубель попал в сумасшедший дом.

Благодаря Симолину в Москве я стал ходить по музеям не для того только, чтобы сочинять удивительные истории из жизни людей и связанных с ними предметов мебели. Меня стали интересовать произведения живописи сами по себе. Я несколько раз ходил в Третьяковку только затем, чтобы досыта насмотреться на картину Иванова «Явление Христа народу».

Осенью 1958 года в Манеже проходила выставка московских художников. Войдя в помещение Манежа, я удивился тому, что большинство посетителей, не обращая внимания на полотна Грекова, Кукрыниксов и прочих гигантов советского изобразительного искусства, чуть ли не бегом стремились куда-то дальше, в недра огромной выставки. Подхваченный общим порывом, я к ним присоединился.

Оказалось, все спешили в маленький закуток, где были выставлены запрещенные прежде официальной цензурой работы идейных последователей Малевича, Крученых и Кандинского, то есть наших доморощенных советских модернистов. Тут споры вокруг картин, развешанных по стенам, закипали нешуточные. Доходило до того, что полковник-отставник, увешанный орденами и медалями, готов был своей инвалидной палкой хрястнуть по голове желторотого юнца, который с пеной у рта доказывал, что «Черный квадрат» Малевича – великое произведение. Полковник доходил до исступления, и слова «пачкуны» и «дармоеды» были самыми нежными в его лексиконе.

В Школе-студии существовала традиция: «новобранцы», то есть студенты первого курса, обязательно должны встретиться с одной из основательниц Художественного театра Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой. Георгий Авдеевич предупредил нас, что буквально через неделю-другую мы пойдем к ней на квартиру, и весь курс с трепетом душевным ждал этого волнующего события. Но время шло, а встреча все время откладывалась, и в результате побывать в доме у жены А.П. Чехова нам так и не удалось.

Сначала педагоги объяснили нам, что для Ольги Леонардовны 60-летие театра, в котором она проработала с первого дня его создания, очень важное и волнительное событие, все мысли ее заняты только предстоящим юбилеем, и наш поход к ней состоится в ноябре. Но после юбилея, который театр отметил в конце октября, она простудилась, и наш визит опять отложили на неопределенное время. Все надеялись на ее скорое выздоровление, но великой актрисе становилось хуже: начались осложнения после гриппа, и 22 марта 1959 года она умерла в своей квартире в знаменитом мхатовском доме, на улице Немировича-Данченко. В том самом доме, порог которого я впервые переступил год назад, когда вместе с отцом и тетей Шурой шел к А.К. Тарасовой, чтобы та вынесла мне безжалостный приговор: «Молодой человек, у вас нет данных, чтобы поступать в театральный институт!..»

Мы оказались первым курсом, который не побывал в гостях у жены А.П. Чехова, и я горько об этом сожалею. В марте Художественный театр хоронил великую русскую актрису – свою гордость и славу. Ольга Леонардовна в последний раз побывала на своей любимой сцене. Занавес открыт, и несколько сотен зрителей, собравшихся в зрительном зале, пришли поклониться той, которую любили, которой поклонялись несколько поколений истинных любителей русского театра. И не только Художественного. А она, величественная и красивая, лежала в гробу с чуть заметной улыбкой на плотно сомкнутых устах, как будто говорила всем: «Какую замечательную жизнь я прожила!..» Честно говоря, в молодые годы я не любил и даже побаивался покойников, и вот впервые, сидя на ступеньках бельэтажа, я любовался этим прекрасным лицом и испытывал не привычный страх, а трудно объяснимый восторг.

В рассказе «Студент», который сам Чехов ценил выше других своих рассказов, говорится: «И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, – думал он, – связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой… думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладели им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

Суть происходившего со мной в тот мартовский день 1959 года поразительно похожа на переживания студента в Страстную Пятницу 1894 года.

И все же мне довелось увидеть эту великую женщину живой: на юбилейном вечере в Художественном театре. Студентам Школы-студии раздали входные пропуска без места на верхний ярус. Мы уже были достаточно опытны и с комфортом устроились на ступенях бельэтажа. Когда под звуки Скобелевского марша из «Трех сестер» открылся занавес, зрительный зал взорвался аплодисментами. Справа от нас по диагонали на ступенях, уходящих почти к самым колосникам, сидела труппа театра. В первых рядах тузы, увешанные правительственными наградами, повыше – чины рангом пониже, а на самом верху – совсем мелкая рыбешка. А на авансцене, слева от нас, в отдельном кресле сидела она!.. Царица!.. Императрица!.. Называйте, как хотите, но это была Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Возникало ощущение, что весь этот праздник устроен исключительно в ее честь. А она в длинном вечернем платье, величественная и счастливая, должна была чувствовать себя именинницей.

Не знаю, кто режиссировал этот вечер, но кто бы он ни был, одного не учел, выстраивая эту юбилейную мизансцену. Все выходившие на мхатовскую сцену с папками адресов, приветствий и поздравлений, естественно, обращались к Ольге Леонардовне, предоставляя остальной части труппы любоваться аръергардными частями своих фигур.

Задник сцены был украшен золотыми цифрами, которые составляли число 60, их обрамляла изогнутая ветвь благородного лавра, листья которого также были выкрашены золотом. По бокам висели портреты К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, а внизу, на полу, буйно цвел бутафорский вишневый сад. Оформление было скромным, но не лишенным художественного вкуса. Когда наконец наступил черед ответного слова, Ольга Леонардовна поднялась с кресла, сказала несколько формальных слов, обязательных в таких случаях, и вдруг, протянув руки к цветущим вишневым деревьям у задника, она залпом выдохнула из себя:

«О мое детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось со мною каждое утро, и тогда он был точно таким, ничто не изменилось. Весь, весь белый! О сад мой! После темной ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя… Какой изумительный сад!..»

Она закончила, уронив руки вдоль тела и низко опустив голову, но все увидели: в конце этого крохотного монолога Раневской из первого акта в глазах Книппер стояли самые настоящие слезы. Похоже было, актриса прощается со своим любимым театром, со своей молодостью, со своими зрителями, прощается с жизнью. Наступила короткая пауза, но уже через несколько секунд зал буквально взорвался бурей восторга. Аплодисменты не прекращались несколько минут. Многие зрители плакали не таясь. Я был в их числе.