Чтение онлайн

Мефодий сурово покосился на Константина, но не удержался и чуть заметно ему подмигнул. Последнее слово папы стихло под сводом базилики и тут же, ниоткуда и отовсюду, со всех сторон, отраженный стенами, витражами, рассеченный колоннами, зазвучал торжественный гимн в исполнении хора мальчиков.

Вечером приехал с письмами гонец из Моравии. Там дело шло полным ходом: школы работали, в деньгах нужды не было. Чуть-чуть неприятными были только два письма: от Горазда и Климента (тех самых, первых, учеников). Горазд жаловался на Климента, Наума и Ангелария, что они затеяли выдумать еще какие-то буквы!

А Климент в своем письме успокаивал: мол, ничего страшного, чего он (Горазд) кляузничает? Делаем мы это, мол, просто так, для себя, никого не учим... И даже объяснял, что за буквы они придумали.

Константин, посмотрев на эти буквы, скривился: - Никакой фантазии! Ну посмотри, - позвал он Мефодия, - ведь сразу видно, что простые такие ребята, ну разве так... тупо... можно делать?..
– он грустно отдал Мефодию письмо.
– Тоже мне - славянские Ульфилы...

Климент предлагал просто использовать греческие буквы и только для тех звуков, которых у греков как бы не было - придумал несколько новых значков. Да и те - слепил из греческих или вообще содрал из других языков.

– И те, которые у меня взял - тоже спертые! Вот, букву для звука "Ш", - показал Константин, - я и сам в еврейском... гм... позаимствовал. Уже недавно, правда. Видишь, на "ШИН" похоже... Фу, - он отбросил письмо.

Мефодий тоже поморщился.

– ...Ну никакой фантазии!
– обиженно повторил Константин.

– А вроде такие были толковые мальчики... Напиши, поругай их, что ли, немножко?

– Им же тоже хочется прославиться!
– засмеялся Мефодий.
– Вот они и стараются, как могут...

Константин ничего не ответил, только пожал плечами, закрыл глаза...

– Ты не болен?
– спросил, наконец, Мефодий.

Константин кивнул: - Помру, видать, скоро!
– пошутил он.

В тот же вечер, на закате, он в первый раз потерял сознание. Они втроем - с Анастасием - любовались, стоя на высокой площадке Башни Ангела, раскинувшимся внизу Римом, Анастасий перечислял, показывая пальцем, возвышающиеся повсюду вокруг купола церквей, говорил их названия. Вдруг Константин с тихим стоном повалился на пол.

Пришел он в себя только на следующее утро.

– Ты всю ночь бредил, - сказал сидевший рядом Мефодий.
– Говорил... даже напевал... на каком-то тарабарском языке.

– На каком?

– На никаком! Похож, вроде бы, на какие-то: немножко на арабский, немножко на немецкий, на еврейский тоже, даже на славянский, но разобрать ничего не удается... Как будто бы я эти слова и знаю, но...

Константин слабо улыбнулся: - Это все сон.

Мефодий удивился.

– Сон!
– повторил Константин.
– Мне уже очень давно снится один и тот же сон. В первый раз приснился еще в Константинополе. Помнишь, когда ты приперся ко мне среди ночи, а я спросил: "Если приснилась телега, то это к чему?"

– Конечно помню! Я ответил...

– Так вот тогда мне в первый раз это и приснилось. А теперь вот, уже, наверное, месяц - каждую ночь...

И Константин рассказал свой сон - все, что смог выяснить за эти годы: сколько тысяч телег прокатилось, как часто опять проезжали знакомые телеги (одну, запряженную приметным быком с белыми ушами и белой кисточкой на хвосте, Константин видел три раза, правда, каждый раз с новым погонщиком).

– ...А говорят они все на том языке, который я уже давно пытаюсь понять и который ты сегодня ночью услышал, когда я бредил, - закончил Константин.

– А что ты говорил?..
– спросил Мефодий.

– Я за ними пытался повторять, - Константин чуть не заплакал.
– Я совсем чуть-чуть, совсем-совсем чуть-чуть не могу вспомнить! Я знаю, но забыл!.. Я все эти слова знаю! Точно знаю. Но почему-то забыл!..

– А куда они эти камни везут?
– спросил Мефодий.

– Куда?..
– удивленно переспросил Константин.
– А ведь действительно, давно пора узнать. Обязательно в следующий раз узнаю. Если до этого не умру...

Он опять устало закрыл глаза. Потом, взяв Мефодия за руку, улыбнулся и тихо спросил: - Хоть сейчас, что ли, в монахи постричься, а, Мефодий? Давно ведь уже хотел...

Через три дня, перед рассветом (став уже, в монашестве, Кириллом), Константин попросил срочно привести к нему брата:

– Доброе утро, Кирилл!
– улыбнулся, войдя, Мефодий.

– Здорово, Мефодий!
– улыбнулся тот в ответ; за эти три дня он сильно похудел и совсем ослабел - не мог теперь даже приподнять головы.

Мефодий принес с собой новые письма из Моравии. Появилось следующее, четвертое, поколение учеников; Горазд не поленился посчитать, получалось, что писать и читать за все время научилось уже более пятисот человек! И почти у каждого из них уже были свои ученики.

Кирилл улыбнулся: - Прижились-таки, похоже, мои закорючки! Пятьсот... Если каждый научит еще пятерых - две с половиной тысячи получится. Еще через годик - двенадцать с половиной тысяч... Уже лет через пять некого будет учить! Представляешь - туча народа сидит и мои закорючки рисует, рисует... Как, говоришь, их выдумали называть? "Глаголицей"?
– он засмеялся.
– Хорошо хоть не "письмицей" какой-нибудь...

– Знал бы ты, как твой любимый Климент свои новые буквы назвал. Те, которые как греческие. С перепугу, наверное. Почуял, что они тебе не понравится...

– Как?

– В честь тебя - "константиницей" - торжественно произнес Мефодий.

Кирилл чуть не умер от смеха раньше срока.

Переведя наконец дух, он посмотрел на Мефодия: - Я тебя зачем позвал-то...

Выглядел Константин теперь совсем плохо - похудел, осунулся. Мефодий сказал ему об этом, Кирилл улыбнулся: - Да я и сам чувствую! Что уж тут поделаешь. Устал. Три дня за ними шел.

– Что?..

– За телегами, говорю, шел. Выяснил я куда они кирпичи везут. Ни за что не поверишь.

Мефодий молчал.

– Два дня брел за ними по обочине - ровным счетом ничего. А потом вдалеке показалось... Еще целый день шел, пока понял что это за громадина. Обычная башня, кирпичная. Только очень высокая. Очень! Почти до самого неба...
– Кирилл улыбнулся, глядя на вздрогнувшего Мефодия, потом сказал: - Ну, прощай... Мне обратно пора. Вот язык пойму - еще чуть-чуть и пойму! обязательно! я уже почти вспомнил!
– и тогда... А если... Я им дорогу загорожу, вся стройка тогда остановится...
– он говорил все тише, невнятнее.