Чтение онлайн

«…а теперь все осталось позади, все миновало. Все! Нет ни грубого обмундирования, ни чесотки, ни приказов, ни маршировки. Нет придирок и смерти. Нет ни черта, ни дьявола. Нет войны. Мы идем навстречу безмерно свободной гражданской жизни. По утрам меня будит будильник, иногда поцелуй. Теперь все по-другому и все чудесно».

Люциана закрыла тетрадь и положила ее на прежнее место.

Напротив, в стене многоэтажного дома, открылось, как и каждое утро, окно, и не молодая, но еще и не старая женщина принялась поливать герань. По привычке она делала это довольно небрежно, расплескивая воду куда попало. Лишь когда капли превратились в тонкие водяные струйки и потекли на тротуар, женщина высунулась из окна. Ей опять повезло. Внизу проходил только библиотекарь Грабингер. Успокоившись, она выпрямилась, задернула тюлевые занавеси и скрылась за прозрачной тканью.

В эту минуту Мартин Брунер вспомнил, что ему пора на службу. Он снял плащ с вешалки.

— Будет дождь.

— С ясного неба? — спросила жена и засмеялась.

Он сунул портфель под мышку.

— Знаешь, инвалиды войны и лягушки лучше всех предсказывают погоду.

Он вышел на улицу. Действительно, ничто не предвещало дождя. Наоборот, солнце шаловливо танцевало на лицах прохожих. Только вдалеке, в пролете между домами, небо затягивала свинцовая пелена и темные тучи собирались словно для танца.

Брунеру пришлось довольно долго ждать трамвая. Он снова взглянул в пролет между домами. Там высоко поднялись темные тени. А внизу, на тротуаре, еще ничего не было заметно. Беспечно и однообразно катились шумные привычные будни.

Наконец с грохотом подъехал трамвай. Брунер вошел в переполненный вагон. Кивнув через головы пассажиров знакомым сослуживцам, он подошел к Отто Гроскопфу. Гроскопф, его заместитель, сидел, удобно развалившись на скамейке.

— Ну и жарища сегодня! — вздохнул толстяк, отирая большим носовым платком капли пота, упрямо выступавшие на лысине.

В это время его портфель из свиной кожи соскользнул на пол. Несколько голов разом склонились вниз. Все чуть не столкнулись лбами, но Брунер успел перехватить портфель. Господи, вот уж легок как перышко! Сразу видно, что Гроскопф не таскает с собой лишних бумаг, подумал Брунер. И вообще Гроскопф молодчина — умеет наслаждаться жизнью. Ему пора на пенсию, а он все еще любит баб, жратву и выпивку. Мясистое лицо Гроскопфа хранило явные следы удовольствий и пресыщения.

Вдруг Гроскопф засмеялся и, отняв платок от лысины, уселся поудобнее. При этом он снова коснулся колена своей соседки. Та отодвинулась и покраснела.

Трамвай проезжал мимо большого нарядного кинотеатра. В дверях примыкающей к нему колбасной стоял владелец в ослепительно белом фартуке. Гроскопф прижался головой к окну и помахал рукой, стараясь привлечь внимание колбасника. Заметив его в вагоне, тот тоже замахал руками. Из-за его плеча выглянула круглая и лукавая головка госпожи лавочницы. Трамвай проехал мимо, и Гроскопф стал осматривать замок своего портфеля, желая убедиться в его целости и сохранности.

На ближайшей остановке всем нужно было выходить. Многие служащие магистрата были знакомы между собой. Некоторые называли друг друга даже по имени. Группами, по одному, словом, как придется, они вошли через большие ворота в пустынный двор и растеклись в разные стороны, направляясь по своим отделам. Мало-помалу все исчезли за дверьми внушительного здания.

Двор был просторен и чисто выметен: во-первых, дворником, во-вторых, ветром. Здесь не было ни скамеек, ни деревьев. Время от времени по асфальту пробегала собака или кошка. Они принадлежали дворнику. Но глава магистрата не любил, чтобы четвероногие бегали по его владениям, по этому общественному учреждению, которое посещало такое множество людей.

Вытянутые в ряд голые окна светлого здания сверкали вдоль обоих фасадов, обращенных на улицу и во двор.

Внутри дом был обставлен с деловой простотой. В нем не было ничего лишнего. Длинные коридоры, вдоль которых справа и слева тянулись одинаковые двери, казалось, гляделись в натертый паркет. Все было рассчитано на то, чтобы находящиеся в этих стенах чувствовали себя спокойно и уютно.

Каждый день с самого рассвета по дому начинали шнырять уборщицы. Сколько ни нужно было ведер воды, как ни тяжел был электрический полотер, они не щадили сил, стараясь сделать этот дом как можно приятней и поддержать его доброе имя.

Поэтому и уборщица Альма не спешила покинуть вверенные ей апартаменты. Она всегда замечала малейший пустяк, который мог повредить репутации учреждения. Вчера она увидала уродливое водяное пятно на полу, сегодня — паутину, качавшуюся под самым потолком. Альма энергично взмахнула полированной палкой, на конце которой торчала истертая волосяная метла. Но паутина не поддалась. Казалось, она приросла к месту.

«Ах», — сказала женщина. «Ох», — прибавила она, увидев, что тонкий слой мела осыпался с потолка и запачкал сверкающий пол. Альма немедленно принялась полировать паркет снова, а паутинка продолжала качаться как ни в чем не бывало.

Наконец Альма все-таки справилась с паутиной. Потолок и пол сверкали. Она взяла ведро и метелку и направилась к двери.

А паук, который в последнюю секунду успел спуститься вниз по серебряной ниточке, укрылся в безопасности под письменным столом.

В ту самую минуту, когда Альма выходила из комнаты, она столкнулась с Рогатым. Как всегда, он пришел очень точно. Альма отпрянула назад и чуть не опрокинула ведро. Приставив метлу к левой ноге, она посторонилась, пропуская господина чиновника. Он с важностью ответил на ее поклон и генеральским шагом проследовал к письменному столу. Альма как можно поспешней закрыла за собой дверь и удалилась.

Трудолюбивый господин вынул из кармана пиджака утреннюю газету и бросил ее на стол. Затем он извлек из черного потертого портфеля очередной выпуск романа, но вдруг заметил на столе письмо. Он тотчас узнал знакомый почерк высокопоставленной личности.

«Господину финансовому контролеру Юлиусу Шартенпфулю», — прочел он и опустился в кресло.

Вскрыв пилочкой для ногтей конверт, Шартенпфуль вытянул ноги под столом, где сидел паучище.

Он кончил читать письмо, и по его лицу словно забегал беспокойный болотный огонек. Из стекол непроницаемых очков посыпались искры. Да, его дядюшка, Пауль-Эмиль Бакштейн, действительно умнейший человек. Его обхождение с людьми, его осанка — все свидетельствовало о том, что он личность незаурядная. Он не только занимает трудный пост всеми уважаемого советника магистрата, он не только влиятельный член комиссии по кадрам нет, у него и чрезвычайно крепкие связи с другими, более высокими учреждениями. Кроме того, он опытный и известный в городе хозяин малярной мастерской.

Дела его шли хорошо, а мастерская процветала. Он великолепно умел взыскивать по счетам, и ему очень редко приходилось терпеть убытки.

Вот этот-то дядя и приглашал Рогатого к себе в дом на некое секретнейшее совещание, которое должно было состояться в начале будущей недели.

От удовольствия Шартенпфуль заерзал в кресле.

— Наконец-то! — сказал он и провел рукой по волосам. Напрасно. Два вихра по-прежнему торчали у него надо лбом, хотя окно было закрыто и не чувствовалось ни малейшего ветерка.

Вихры не желали ложиться, и все тут.

— К черту эту щетину!

Он поплевал на ладонь и снова попробовал пригладить вихры. Напрасно. Вихры так торчком и торчали. Рассердившись, он закурил сигарету. Вдоль вытянутой ноги по заглаженной складке его брюк медленно полз вверх паук.

Он отодвинул письмо в сторону и вынул из ящика стола несколько счетов — среди них и счет городской библиотеки.

Рогатый весьма серьезно относился к своим обязанностям, и начальник, глава магистрата, ценил его чрезвычайно. Он всегда умел — и это вменялось ему в особую заслугу — навести экономию в расходуемых средствах. Разумеется, при этом он и сам не оставался в накладе, но деньги умел извлекать решительно из всего. И это делало его почти незаменимым.