Чтение онлайн

Серега поработал летчиком, идущим на взлет, на посадку, на таран и на перехват звена вражеских бомбардировщиков с нейтронными бомбами, побывал десантником, отрабатывающим затяжной и слепой прыжок, а когда сильно ушиб лодыжку, переквалифицировался в партизана, поджидающего с топором, пока каратель сунется в землянку. К сожалению, роль топора пришлось играть куцей ветке: вместо ножичка в кармане обнаружился почему-то пластмассовый индеец. Серега погоревал, вспомнив, что ножичка у него так и нет, и неуверенно обещал себе по пути домой обшарить опушку в районе вчерашней игры — вдруг найдется, раз день такой удачный. Целый секретный самолет нашелся, так чего же ножичку отставать?

Индейца Серега, подумав, поставил на относительно ровный выступ приборной доски, строго велев охранять, пока Чапай отдыхать будет.

Отдыхать Чапай улегся не сразу: сперва еще немножко побарагозил, играя в стрелка-радиста, космонавта и раненого комиссара, попутно попытавшись найти, открутить или отломать в кабине что-нибудь полезное или интересное.

Ничего такого в кабине, выгоревшей до металла, а местами до совсем толстого металла, который прятался под листами металла потоньше, не нашлось. Так что Серега все-таки лег в дырчатый остов одного кресла, потом другого, потом снова первого — никак он не мог сообразить, которое пилота, а которое штурмана, второго пилота, пассажира, в общем, не такого главного человека: от штурвала, ручки управления или рычага, если они когда и были, не осталось следа. Растянувшись на неровном ложе в очередной раз, Серега окончательно понял, что пилот сидел не здесь, а по соседству, но решил, что перелезет чуть попозже, когда слегка отдохнет, и замер, сонно рассматривая голубое небо через неровные дыры над собой и лишь иногда вяло пришлепывая комаров — мошки юное поколение, на свое счастье, и не знало: она откочевала в чащу после начала вырубок леса и осушения болот.

Индеец бдел, как и было велено.

Серега правда как-то сильно устал. Понятно с чего: в обычный день его притомило бы одно только покорение вершины — ну хорошо, середины высоченного дерева, — а он ведь и до, и после этого накрутил марш-бросков, какие не всякий взрослый солдат выдержит.

Не марш-бросок это был, конечно, а неспешный кросс по слегка пересеченной местности с символическим приближением к боевым условиям.

Отделение грузно топало вдоль бетонного поля, по голенищам сапог щелкали стебли, дуром повылазившие из щелей между плитами. Солдатики были в противогазах, старых, с трубкой, уходящей в брезентовую сумку к металлическому фильтру, который больно бил по бедру или заду на каждом «Р-ряз-двэ!».

«Р-ряз-двэ!» — твердил, как заведенный, прапорщик лет сорока без противогаза, трусивший рядом с нестройной колонной.

Сабитов и Земских наблюдали за кроссом от второго ангара, в котором только что любовались единственным, зато вполне уникальным представителем летного парка части: военных еще времен здоровенным поршневым транспортником Ли-2 в учебной модификации. Сабитов, физиологически, кажется, не приспособленный улыбаться, оказался максимально близок к демонстрации благожелательного возбуждения. Он обошел самолет, задрав голову, дотошно расспросил о его истории, состоянии и особенностях техников, которым Земских велел слушаться приезжего капитана как местного, посидел в кресле пилота и был, по всему, готов рассказать связанную с этой моделью личную историю, да передумал в последний момент и вышел из ангара, задушевно со всеми попрощавшись.

Прапорщик Совпель заметил офицеров издали. Поравнявшись с ними, он скомандовал «Стой!», отчеканил строевой шаг и, поприветствовав с козырянием, доложил:

— Товарищ капитан, отделение наземного обслуживания проводит плановое занятие физподготовкой!

— Вольно, — скомандовал Земских прапорщику и отделению, и без того отдувавшемуся внутри противогазов не то что в вольных, а в разнообразно скрюченных позах. — Натаскиваем постоянно. Тяжело в учении — легко в бою.

Сабитов, поморщившись, прошел вдоль тяжело дышащего строя.

Срочники, оттягивавшие край резиновой маски под челюстью, при его приближении спешно вытягивали руки по швам. Сабитов остановился возле рослого ефрейтора, который дышал вполне непринужденно, да и пятна пота на его гимнастерке были поменьше, чем у остальных, и согласился:

— Легче легкого, вижу.

Переместив лицо к окулярам ефрейтора, он вполголоса добавил:

— Сам себя не перехитри, ефрейтор. Смерть от зомана — штука неприятная.

Сабитов тюкнул пальцем себе под нос и, козырнув, ушел к следующему ангару.

Земских, окатив свирепым взглядом прапорщика, поспешил следом.

Совпель, выкатив глаза, рявкнул:

— Доскин, ко мне! Снял противогаз быстро!

Он протянул руку. Ефрейтор, подойдя, неохотно содрал маску с не слишком утомленного и совсем не испуганного лица и подал ее прапорщику. Ощупав клапанную коробку, тот швырнул маску обратно Доскину и скомандовал, вытирая пальцы о брюки:

— Клапан на место быстро вставил, десять кругов в темпе, пока отделение отдыхает, и два дня на воротах стоишь, а по вечерам три километра в противогазе. С клапанами. Еще один такой фокус — на губе сгною, внял?

Выполнять.

Совпель проследил за тем, как Доскин, пошарив в кармане, неохотно прилаживает на место лепесток вдыхательного клапана, показал, чтобы тот надел маску, и скомандовал:

— Ефрейтор Доскин, десять кругов бего-ом! Ар-рш! Р-ряз-двэ, р-ряз-двэ, в темпе, я сказал, р-ряз-двэ!

Отделение безмолвными слониками наблюдало за удалявшимся ефрейтором.

— Отделение, противогазы ыс-снять! — рявкнул прапорщик и неожиданно нормальным, вернее, задушевным дикторским голосом добавил: — Приступаем к водным процедурам.

Они побрели к умывалке под стук одинокой пары сапог по бетону. Стук был негромким и каким-то сиротливым. Любые другие звуки аэродром будто отменил: не слышно было ни птиц, ни мошки или комаров, ни шелеста кустарников, ни рычания техники в лесу.

Зато на поляне рычание оглушало. Поляна сильно изменилась: раскатанные по бревнышку ворота бывшей «секретки» канули в траве, окрестности холма были перепаханы гусеницами, а сам холм наполовину срыт. Уцелевшую половину с двух сторон атаковали бешено тарахтящие бульдозеры. Из-за деревьев за ними наблюдала лиса.

Ножи бульдозеров уперлись в невидимое препятствие. Двигатели взревели.

Машины, качнувшись, снесли препятствие.

Странный лопающийся звук как будто отдался эхом в дрогнувшей земле, потемневшем небе и между лиственницами, вдруг ссыпавшими горсти иголок и чешуйчатой пыли.

Лиса бросилась наутек, а разные люди в окрестностях отреагировали на неслышный им звук удивительно остро.

Валентина, спешившая по коридору госпиталя, и Сабитов, размеренно подходивший к четвертому ангару, одинаково поежились, чуть замедлив ход.

Гордый, все так же медленно водивший пальцем по ладони, крупно вздрогнул, едва не свалившись со складского табурета, выбежал на улицу и принялся отчаянно вглядываться в пустое небо.

А спавший в останках пилотского кресла Серега на миг скорчился, как перед сокрушительным столкновением.

Он жадно вдохнул, приходя в себя, и вскочил, едва не грохнувшись от чрезмерности усилия, ругнулся и замолчал, прислушиваясь. Сверху, но совсем неподалеку, раздалось поскуливание лисы.

Звуки бульдозеров досюда не долетали.