Чтение онлайн

— А что за парень-то?

— В смысле?

— Ну, он местный же. Я что-то слепых и немых у нас не помню ни у кого.

— Ты вообще мало что нужно помнишь, зато ерунду всякую — только оттаскивай, — отрезала Валентина, явно сама впервые задумавшаяся, откуда взялся и куда делся парень из ее детских страшилок. — Откуда про самолет узнал?

— Андрюха рассказал, — мстительно соврал Серега.

— Этот обалдуй лучше бы «Тараса Бульбу» тебе рассказал, раз сам все никак прочесть не можешь, или хотя бы как брюки через марлю гладить, а не ерунду всякую. Родители впахивают, ради сыночкиных фирменных шмоток надрываются, годами по гостиницам живут, а он балду пинает да ребят с панталыку… Не вздумай в лес соваться, ясно? А то такое тебе устрою — седина и заикание за счастье будут.

Серега покорно кивнул, пытаясь скрыть загоревшиеся глаза.

— И молоко пей, — велела Валентина и сама плеснула себе в кружку, поднесла ее к губам и тут обнаружила, что минутная стрелка на клоунском лице становится из половецкого уса казачьим.

Она охнула, отставила нетронутую кружку и метнулась к двери.

Зацепившись за отражение в зеркале, Валентина остановилась, бросила вороватый взгляд на Серегу, который очень медленно подносил кружку ко рту, и быстро подкрасила губы.

Едва дверь мягко стукнула, Серега нежно, чтобы мама не услышала — как умеет, хоть со двора, хоть от калитки, — вернул кружку на стол и подкрался по-шпионски к окну, чтобы, пританцовывая от нетерпения, следить за Валентиной из-за занавески, срываясь то в свою комнату, то на кухню за походными принадлежностями.

Вертикальный фонарик светить не хотел. Серега, выдрав из него крупную плоскую батарею, тронул контакты батареи языком. Язык не пощипывало.

Значит, батарея сдохла. Серега с рычаньем закинул батарею и корпус обратно в ящик стола и принялся беспорядочно рыться в местах хранения вещей различной полезности. Они оказались удивительно многочисленными.

Самая полезная вещь нашлась в ящике со старыми машинками и солдатиками, которых Серега не трогал класса с третьего — за исключением любимого и доверенного индейца, конечно. Динамо-фонарик с виду был совершенно сохранным. Серега несколько раз сжал его в руке, давя на рычажок из светлого сплава. Фонарик зажужжал, лампочка выдала блеклый желтый отблеск. Серега забежал в темную умывалку, убедился, что на самом деле луч получается вполне густым и длинным, и поскакал вооружаться дальше.

Он некоторое время выбирал между топором и кухонным ножом, однако вернул их на место после сравнения со швейцарским ножиком. Ножик Серега попытался красиво подвесить на тесемке к шлевке, как кортик в ножнах, но быстро порвал и тесемку, и шлевку, потому опять сунул обновку в карман.

Напоследок Серега подхватил несостоявшуюся тарзанку и, выскочив во двор, соорудил из нее подобие поводка, которое надел на обрадованного игрой Рекса.

На улицу они вылетели, как катер с водным лыжником. Райка, выходившая из своей калитки, замерла с каменным лицом, чтобы не пересечься с Серегой, но тот ее не заметил.

В опустевшей комнате молоко в кружках в такт тиканью часов пугающе быстро собиралось в комки неприятной формы и цвета.

— Сестра, подойдите. Срочно!

Валентина, извиняясь, тронула Ольгу за локоть и мгновенно будто забыла о ней, устремившись на зов врача. Тот в неудобной позе замер над каталкой, перегородившей двери приемного покоя. На каталке судорожно дергалась неопознаваемая фигура то ли в белом халате, то ли в смятой простыне — насколько заметила Ольга из своей палаты, не первая за сегодня и даже не третья.

Подбежав, Валентина мягко отодвинула дежурную по приемному покою, сухую старушку, обычно суровую, а теперь без толку сующуюся под руку врачу, забрала из той руки шприц и склонилась над больным. Врач переместился вдоль каталки и, видимо, половчее перехватил запястья больного. Тот дернул ногами — полными женскими, и все-таки сверху не простыня, а белый халат, кто же это? На теть Лиду, продавщицу потребкооперации, женщина не походила, других больниц или аптек, сотрудники которых обязаны ходить в белом, в поселке и поблизости не было.

— Том, а кто это? — спросила Ольга, подходя к столу дежурной медсестры.

Дожидаться, пока Валентина закончит с помощью врачу и вернется, чтобы оформить, как обещала, Ольге выписку, смысла не было.

Тамара, с мученическим видом слушавшая кого-то по телефону, без удовольствия подняла голову к Ольге. За дверью одной из палат что-то грохнуло и рассыпалось со звоном. Тамара, бросив трубку на стол, метнулась к двери.

Ольга вздохнула и приготовилась ждать. Ждать пришлось долго. Валентина и Тамара возвращались к столу дежурной без особого промедления и с твердым намерением поскорее отпустить полностью выздоровевшую Ольгу, по которой наверняка истосковались чипок, солдатики и половина населявших поселок «вольняшек», имевших право входа на территорию части и привыкших добирать в военном магазинчике незамысловатые продукты, которые почему-то исторически не довозили до гражданского. Но едва одна из медсестер открывала журнал и бралась за ручку, ее выдергивал очередной врач или буйный пациент — и та же напасть пресекала начинание другой медсестры, подоспевшей на смену.

Они хотя бы успели пояснить Ольге, что происходит: странная вспышка неопознанной пока болезни на молочной ферме. С утра скорая привозила с нее доярок и техников в бессознательном и пугающем состоянии: те дергались, норовя свернуть себе шею или вывихнуть руки или бёдра, гримасничали и старательно пытались задохнуться.

После того как один из техников разбил голову, свалившись с койки, да еще и умудрившись сломать ножки у тумбочки, которая в ответ едва не сломала ноги ему, персонал догадался обездвиживать пациентов медикаментозно и физически, ремнями, одеялами и другими импровизированными узами: настоящих вязок в военном госпитале, естественно, не водилось. До точного диагностирования болезни и установления ее источника начальник госпиталя распорядился определять всех в дальние палаты, по возможности изолируя, и наказал персоналу даже не подходить к тому концу коридора без защитных масок и перчаток.

Это вывело в примы дневного представления сестру-хозяйку тетю Аню.

Она отвечала за снабжение медработников свежими средствами защиты, равно как и за регулярную сдачу использованных средств в санобработку. Градус суеты немедленно скакнул к небесам.

Во всеобщем бурлении никто не обращал внимания на Гордого. Тот, воссев на ободранном топчане в дальнем углу приемного покоя, с непривычной цепкостью следил за суматошной каруселью медиков и больных.

И уж совсем никто не обращал внимания на то, что губы и руки Гордого иногда непроизвольно начинали шевелиться: бичеватый кладовщик будто потихонечку подсказывал врачам слова и действия.

Серега несся по лесу, едва поспевая за натянувшим самодельный поводок Рексом. Рекс был счастлив: его впервые выпустили в лес, недалекое и недоступное существование которого бесило, манило и терзало его всю короткую, всего-то два года, собачью жизнь. Он чесал, боясь сбавить ход и глянуть по сторонам, — чтобы братан не заподозрил его в усталости и не потащил домой, — боясь рявкнуть на бегу в сторону насмешливой птицы, махнувшей с дерева на дерево, боясь пропустить важный или интересный вид, звук или запах и особенно боясь проснуться и обнаружить, что он лежит в постылой конуре и вокруг ни леса, ни братана, ни хозяйки.

А Серега был счастлив совсем безраздельно, хотя постоянно спотыкался о корни и чудом избегал удара о корявый ствол, хлестания веткой или пикирования носом в землю. Как говорили в каком-то фильме: «Видеть цель, верить в себя и не замечать препятствий». Фильм был дурацким и наполовину состоял из эстрадных песен, переходящих в поцелуйчики. Но фраза была хороша, пусть мама и поддразнивала ею Серегу, когда тот в очередной раз цеплял плечом косяк или открывал лбом закрытую почему-то дверь. А потом добавляла: «Либо убьется, либо покалечится».