Чтение онлайн

— Рекс, стой! Ко мне! — отчаянно закричал Серега и приостановился.

Рекса больше не было видно. И слышно тоже не было — ни лая, ни хруста валежника, ни тем более дробного стука лап или шума прошибаемых собачьей мордой кустов.

— Рекс! — крикнул Серега совсем уже надрывно.

Вдали захохотала лиса — кажется, справа. Ей тут же ответила другая — кажется, слева. Кажется, хохотали они на ходу.

Быстро приближаясь.

Из радиорубки Сабитов снова направился в кабинет Нитенко и, обойдясь без особых предисловий, объяснений и реверансов, доложил майору о том, что связался с полком и остановил подготовку к его передислокации до прояснения эпидемиологической ситуации на месте.

— Прелестно, — сказал Нитенко, взял карандаш и ткнул его острием в самую середку по-прежнему девственно чистого листка.

Грифель сломался.

Нитенко внимательно осмотрел его, сломал карандаш пополам и с силой швырнул в дальний угол. Сабитов спокойно ждал.

— Ну просили ведь тебя, — тоскливо сказал Нитенко, водя пальцами по листку, будто слепой по тексту Брайля. — По-человечески просили.

Ответа эта реплика не требовала, поэтому Сабитов не ответил.

Нитенко поднял на него глаза и спросил, запинаясь от ярости:

— Капитан. Ты что творишь, а? Специально всех… под монастырь подводишь, да?

— Я личный состав в центр эпидемии не брошу, — негромко сказал Сабитов.

Нитенко с оттяжечкой выругался, подышал и заорал:

— Какой, мать, эпидемии! Что ты, мать, напридумывал! Двадцатый век, космические корабли бороздят, мать, все болезни покорены, а ты, мать, панику разводишь на пустом месте!

Телефон на столе задребезжал — кажется, тот, что без диска. Нитенко, не отвлекаясь на него, продолжал орать:

— Просили же, мать! По-человечески, главное, просили!

Дверь приоткрылась.

— Потом! — рявкнул Нитенко, но дежурный, виновато глядя на него, выпалил:

— Товарищ майор, штаб округа вызывает.

Нитенко повел ладонью, и дежурный исчез, как вышколенный кролик из цилиндра фокусника. Майор с упреком посмотрел на капитана. Тот всем своим видом выразил готовность лично объясниться с начальством.

Нитенко молча указал ему на дверь и с обреченным видом взял трубку.

Серега бродил по чаще, жужжа фонариком. В другой руке он сжимал раскрытый ножик. Луч, такой сильный и плотный в комнате, в лесу сразу рассеивался и лишь сбивал с толку, выхватывая из тьмы фрагменты коры или сложное плетение узких листьев рододендрона, багульника и калины, которые выглядели как слишком контрастная фотография головоломки в толстенной темной раме. К тому же жужжание фонарика заглушало остальные звуки. Устав, Серега переставал давить на рычаг и замирал, прислушиваясь сквозь неровный комариный звон. Он покорно сносил укусы, не хлопая по комарам и даже не отмахиваясь: и руки заняты, и не до того.

Резко похолодало, а запахи усилились и стали совсем непонятными, а иногда неприятными или страшными.

Серегу очень пугали крики ночных птиц, еще больше — визгливый хохот, который слышался со всех сторон, а особенно сильно — звуки отчаянных звериных схваток и грызни. Однако именно на эти звуки Серега бежал с отчаянным криком «Рекс!».

Во тьме, лишь слегка рассеянной пульсирующим слабым светом, он едва не влетел в колючую проволоку, а потом пару раз больно спикировал наземь, споткнувшись о корень — к счастью, не на ножик, и, к счастью, ничего себе не сломав. Всякий раз Серега поспешно вскакивал и снова бежал, задыхаясь, на жутковатые звуки. Но находил только истерзанную подушку листьев и мха, сломанные ветки, а иногда — темные пятна на листьях.

Ветки больно хлестали по лицу, ушибленное колено ныло, искусанное ухо страшно чесалось, очень хотелось пить. Но все это не было бедой.

Бедой было молчание Рекса.

Он всегда отзывался. Он всегда слышал Серегу издали. Он всегда возвращался.

Но не теперь.

Теперь Рекса не было.

Серега замер, свесив руки, и всхлипнул так, что заныло в горле. И вдруг понял: «Так он домой убежал».

Покрутив догадку в утомленном сознании, он всхлипнул снова, теперь с облегчением, крикнул: «Рекс, домой!» — и побежал, давя на рычаг немеющей от усталости рукой. Бежал Серега сперва почти наугад — просто потому что вроде бы опушка все время оставалась справа, — но потом додумался свериться с компасом и резко сменил направление.

Он совсем не боялся заблудиться, не пугался медведей и волков, которых в районе вроде видели прошлой осенью, не опасался лис с их мерзким хохотом и тем более призрака, который вообще-то мог подкараулить Серегу, пока тот рассекает в одиночку, — и сделать с ним призрачно плохое. Вернее, непризрачно. Сереге было не до этого. Он бормотал про себя: «Конечно, он же не дурак — ну, дурак то есть, вообще дурак полный, — но помнит же, где дом, и соображает, что я туда все равно вернусь, там и встретимся, и сейчас бегает, дурак, перед калиткой, и скулит себе, потому что жрать уже хочет, а никто во двор не пускает, меня же нет, но я уже бегу, как дам придурку поджопников, чтобы больше не убегал, и по башке, и котлеты все отдам, и в доме спать разрешу, даже на кровати, и больше со двора не выпущу никогда, и фиг с этим призраком, фигня это все».

Он отвлекался от бормотания только для того, чтобы выкрикнуть: «Рекс, домой! Домой!»

Так же он время от времени голосил на улице, не обращая внимания на редких прохожих. Те оборачивались с недоумением, но Сереге было не до них.

Он был так уверен, что Рекс вертится возле запертой калитки, поскуливая, что чуть не сел в пыль, обнаружив, что и перед забором, и за забором, во дворике, не видно и не слышно никого. «Мама впустила», остро понял он и ворвался во двор.

Он сразу проверил конуру — Рекса не было, — ворвался в дом и принялся метаться там примерно как днем, но тяжело дыша и всхлипывая, — и с поправкой на крики и заглядывание во все углы и щели, где, конечно, Рекс спрятаться не додумался бы — да и технически не сумел бы. Заревев уже всерьез, Серега сообразил, что мог ведь и обогнать Рекса, поспешно вытер слезы и принялся метаться от окна к окну, чтобы не пропустить возможное появление пса с любой стороны улицы. Время от времени он выскакивал во двор и на улицу и кричал:

— Рекс! Рекс!!!

Валентина, устало снимавшая белый халат в комнате старшей медсестры, замерла, прислушиваясь. Темнота за окном задергалась и ушла, уступив синим всполохам: во двор госпиталя въехала машина скорой помощи. Санитары с повязками на лицах принялись вытягивать из нее сразу двое носилок с дергающимися женщинами. Валентина поспешно натянула марлевую маску на нос и побежала к приемному покою, на ходу застегивая пуговицы халата.

Рекс не слышал ни криков Сереги, ни звуков суеты возле госпитального крыльца. Он из последних сил ковылял по лесу. Искусанные лапы не слушались, кровь, залившая глаза и нос, мешала ориентироваться, а горло, которое самая наглая лиса почти прокусила насквозь, сипело и булькало, заглушая все вокруг.

Однако Рекс добрел до того места, где сорвался с поводка, постоял, покачиваясь, и двинулся дальше на совсем уже подгибающихся ногах.

Он рухнул между кустами на самом краю оврага, завозился, пытаясь встать, и тут мир невнятно зашумел и заколотил Рекса по бокам, спине и лапам: пес съехал по стенке оврага в щель на дне, густо заросшую лещиной и актинидией.

От финального толчка, пробившего болью все раны, словно стальным прутом, пес с тоской взвизгнул, попытался вскочить, сдвинуться или хотя бы оглядеться, но не смог. Он упал в самый сгусток тьмы, собравшийся внутри кокона тонких, но твердых веток, на кучку ребристой рухляди.

Ни с поверхности, ни со дна оврага разглядеть щель и складку в стене, по которой, как по сплюснутой трубе мусоропровода, съехал пес, было невозможно.

Рекс повозился, коротко заскулил от боли и неудобства и обмяк, закрыв глаза.

Он умирал.

Серега метался между окнами, дверьми и калиткой всю ночь. Он хотел побежать в госпиталь к маме, хотел разбудить Андрюху, хотел метнуться к воротам части и попросить отыскать капитана Сабитова, но боялся покинуть дом: вдруг Рекс прибежит, увидит, что его никто не ждет, и убежит навсегда?