Чтение онлайн

— Венцом, лежавшим на челе моей матери, — сказал Миракл, поднимая диадему над Евиной головой, — беру с тебя зарок стать моей.

Украшение деликатно скользнуло в волосы. Золотые дужки, лежавшие на живой теплой коже, приятно согрели Евину, неизменно прохладную. Ева почти видела, как сверкают солнечные топазы в обрамлении старого золота; как уместно они дополняют высокую прическу, как хорошо смотрятся с молочно-золотым платьем.

Это было очень важно — какую драгоценность из своей коллекции мать жениха пожертвует для невестки. Это несло в себе послание, и в данном случае оно считывалось предельно ясно. Диадема, которой увенчали лоб Евы, некогда украшала прическу матери Айрес. Это был венец, в котором к алтарю шла сама Мирана.

И это был венец королевы.

…«венец обручальный на чело ее король истинный возложит»…

Эта мысль одновременно всплыла в стольких головах, что почти прозвучала вслух. И от осознания, что ее роль в этом представлении подходит к концу, Еве сделалось немного жутко.

Оставалось последнее.

Когда ладони Миракла легли ей на плечи, Еве очень хотелось просто закрыть глаза, смирившись с неизбежным. Но трепетные влюбленные девы так себя не ведут. Сказки не заканчиваются тем, что прекрасный принц целует невесту, пока та стоит безответной статуей.

Поэтому Ева улыбнулась и подалась навстречу, обвивая руками шею своего венценосного жениха.

Поцелуй был долгим, но целомудренным. Просто прикосновение одних сжатых губ к другим. Едва ли кого-то могла смутить подобная сдержанность. Самые подозрительные придворные сплетники должны были понять причины: влюбленные не хотят выставлять свои чувства напоказ. Особенно лиоретта, такая юная, такая милая в своей сдержанной скромности.

О главной причине — с зимними глазами и бледным солнцем, путающимся в волосах, смотревшей на них из передних рядов гостей — Еве думать не хотелось.

Зал взревел, тепло на ее губах исчезло, чужая ладонь соскользнула с плеча на локоть, чтобы подхватить ее под руку — и это безумие наконец закончилось.

Во всяком случае, самая постыдная его часть.

— Вы ни крошки не съели, лиоретта, — заметил добродушный господин Соммит, когда от танцев перешли к ужину, а Евина тарелка пережила уже третью перемену блюд в девственной чистоте. — Я понимаю, это безумно волнительное событие для юной девушки… да и последствия заточения… но поверьте, кушать необходимо. При вашей-то фигурке! Будете голодать, еще лишитесь чувств прямо у алтаря!

— Моя религия вынуждает меня поститься. — Ева скромно опустила глазки, изучая скатерть, расшитую шелковыми цветами. — До наступления лета я ем лишь после захода солнца, и лишь когда никто не видит.

Господин Соммит (богатейший фабрикант страны, отец ближайшего сподвижника Миракла и непосредственный участник заговора), сам едва влезающий во фрак, озадаченно подкрутил усы:

— Ваша религия? Выходцы из вашего мира рассказывали о ваших верованиях, но я не припомню, чтобы в какой-либо из них присутствовали столь строгие ограничения. Разве что…

— Я последовательница пастафарианства, — строго и серьезно проговорила Ева, давно продумавшая ответ на подобные вопросы. — Очень молодая религия. Мои предшественники вполне могли о ней не знать, потому что на тот момент она не существовала.

В деликатные особенности ее состояния не были посвящены даже близкие сторонники нового короля. Никто, кроме Герберта, Миракла, его матери — и еще одной персоны, которую беседа искренне забавляла. Во всяком случае, Ева поймала на себе его пристальный взгляд, и в колючих сапфирах глаз Дауда Дэйлиона таяла насмешка.

Главу «коршунов» Еве представил сам Миракл. Теперь они сидели за одним длинным столом с королем. По понятным причинам Ева не питала к господину Дэйлиону теплых чувств: без его помощи ей с высокой долей вероятности не пришлось бы выбираться из застенок Кмитсвера.

С другой стороны, без него она бы с высокой долей вероятности так оттуда и не выбралась бы.

— Вот как, — уважительно закивал господин Соммит. Слегка нахмурился, отчего его лощеное лицо стало похоже на сморщенную картошку. — Надеюсь, у вас с Его Величеством не возникает… недопониманий на религиозной почве?

— У меня нет никаких сомнений в существовании Жнеца, Садовника и других великих богов вашего мира, — незамедлительно откликнулась Ева. — Я питаю искреннее уважение к вашему верованию. Полагаю, ближе к свадьбе я и сама приму его. Но не так просто сразу отречься от своего бога… — Она подняла глаза, одарив собеседника проникновенным и уместно печальным взглядом. — Вы понимаете, полагаю.

Господин Соммит растроганно заверил, что понимает. Да и вообще, религия — последнее, из-за чего двум влюбленным сердцам стоит ссориться.

Заметив умиленные перешептывания тех, до кого донеслись обрывки их разговора, тонкую ухмылку господина Дэйлиона и одобрительный взгляд Мираны Тибель, Ева подумала, что быть королевской невестой у нее определенно получается лучше, чем спасительницей всея Керфи. С другой стороны, в данном случае два этих понятия были примерно тождественны.

Да хранит ее Макаронный Монстр.

Ева на миг представила себя с дуршлагом на голове. Осознала, что улыбается: искренне, от детской, дурашливой мысли, которых она не позволяла себе так давно.

С тех пор, как она очнулась в подвале Кмитсверской тюрьмы, она почти успела забыть, каково это — дурачиться и улыбаться. Не потому, что так требует роль. На миг возникла шальная мысль достать телефон, включить что-нибудь вроде Gangnam style и показать местным аристократам, как надо веселиться на танцполе — и смотреть, какими круглыми глазами на все это будет глядеть Герберт… Но мобильник давно у гнома, и даже будь сейчас гаджет спрятан у нее за подвязкой, Ева никогда бы так не поступила.

Потому-то сейчас она и сидит там, где сидит.

Воспоминания о последней встрече с гномом всплыли по ассоциативной цепочке, — и Ева перестала улыбаться.

— Подожди здесь, — попросила она Герберта, когда они подошли к разрушенному храму, поправляя сумку на плече. Ту самую, с которой когда-то давно она сбегала из замка Рейолей. — Хочу поговорить с ним одна.

Некромант без возражений замер; лесной полумрак и снег, запорошивший хвойную россыпь, отражались в его глазах бликами на темной синеве. Прислонившись плечом к холодному камню, посмотрел на ножны с рапирой — он сам не видел их, но знал, что именно Ева держит в опущенной руке.