Чтение онлайн

И чеканщик, и капрал получили от монсеньора официальное заверение в том, что их никто не тронет, — такое же, каким обнадежили их священник Пицци и офицер Яух, — и теперь разговорились так, что монсеньор не мог на них нарадоваться. При сем присутствовали прокурор Дамиани, претор князь Кассаро и главный судья герцог Каккамо. Дамиани разделял радость монсеньора — ему полагалось по долгу службы; двое других слушали со вниманием, к которому примешивалось чувство гадливости и огорчения, особенно заметное у герцога Каккамо. В самом деле, когда монсеньор Лопес велел ему арестовать всех, кто, судя по доносу, участвовал в заговоре или мог быть заподозрен, и, главное, не упустить Ди Блази, герцог, помрачнев лицом, со спокойной решимостью заявил, что арестовывать Ди Блази отказывается.

— Это еще почему?! — багровея от злости, возмутился монсеньор.

— Потому что он мой друг, — ответил герцог.

— Ах, он ваш друг… То-то будет приятно узнать об этом королю, да хранит его бог! — зловеще ухмыляясь, пригрозил монсеньор.

— Ничего не могу поделать, — сказал герцог. — Я никогда не одобрял его убеждений; зная его настроения и его характер, сомневаться в его виновности не приходится… Скажу вам больше: его преступление повергло меня в ужас… Но он мне друг.

— Что вас связывает? Бабы? — «Бабы» присутствовали в мыслях монсеньора неотступно. — Карты? Кутежи?

— Помимо всего прочего, латынь, Ариосто, — добавил герцог тоном, в котором сквозь презрение к монсеньору проступала грусть по прошлому.

— Черт знает что! — воскликнул монсеньор. И — вкрадчиво, отечески — Вы главный судья, долг есть долг, дорогой мой герцог, и вам придется его выполнить… Сами посудите, что было бы, если бы и Дамиани, и претор — все, кто наделен властью, относились к Ди Блази, как вы? Знаете, что бы было? А то, что в Палермо начался бы полный разгул врагов господа и престола! Король — да хранит его бог — вам верит, рассчитывает на вашу преданность… Тут с минуты на минуту может начаться невесть что, светопреставление, а вы сидите себе как ни в чем не бывало… — И, повысив голос до яростного визга — Выходит, король, да хранит его бог, для вас — тьфу, половая тряпка?!

— Вы, ваше превосходительство, именем короля можете мне приказать все, что угодно, даже застрелиться, и я это сделаю немедля, у вас на глазах…

— Приказать я вам этого не могу, но о целесообразности такого шага предоставляю подумать… Я могу вас только взять под арест; поглядим, как на все это посмотрят в Неаполе… А арестовывать Ди Блази…

— Поеду я! — вызвался Дамиани.

— Если, конечно, вы с ним не приятели и соблаговолите… — насмешливо продолжил монсеньор. Герцог Каккамо испортил ему настроение. «Когда человек лишает себя удовольствия кого-нибудь прикончить, — думал Лопес, — то не потому ли, что у него самого совесть чернее смолы, на душе тот же грех? Хорошо бы из показаний арестованных выяснить что-нибудь этакое и насчет герцога Каккамо… Вот было бы смеху!»

Однако герцог якобинцев действительно ненавидел, почти так же, как монсеньор Лопес-и-Ройо, но в отличие от последнего имел друзей. Едучи в карете домой, он умилялся своей верности другу; но, как ни восхищался он своим благородством, угроза Лопеса постепенно возымела действие: герцог испугался, оцепенел от страха.

Тем временем Дамиани поднял по тревоге всю палермскую жандармерию: нескольких ищеек спустил с цепи и направил в квартал чеканщиков за четырьмя товарищами Териаки, на которых тот показал; другую группу — в казарму Калабрийского полка, арестовать капралов Палумбо и Каролло, выданных Шелхамером; еще одну — брать того самого мастера Патриколу, насчет которого имелись расплывчатые показания двух тайных агентов. (Современники ставили упомянутому Патриколе в заслугу то, что он на норманнский храм водрузил купол; мы же, глядя на оный, сожалеем, что мастера не арестовали раньше — и не за политику.) Отборных служак Дамиани оставил себе, для самой опасной операции — поимки Ди Блази; учитывая высокое положение Ди Блази и его славу, с ним надо было действовать осмотрительно и, главное, не дать ему времени уничтожить документы, которые, наиболее вероятно, хранились именно у него, одного из зачинщиков, если не главаря, заговора.

Ди Блази не было дома. После собрания Академии он вместе с бароном Поркари и доном Гаэтано Яннелло, тоже участвовавшим в заговоре, прогуливался по Приморскому бульвару; погода стояла теплая, и, как и каждую весну, на бульваре было людно. Дамиани все это было на руку; он расставил возле особняка Ди Блази часовых, а сам спрятался в подъезде дома напротив, велев привратнику оставить в двери щелочку и идти спать. Не прошло и часа, как появился, с факелом в руке, слуга адвоката, опередивший хозяина, на несколько шагов; слуга подошел к дому и собрался отпереть дверь, когда Ди Блази увидел перед собой Дамиани, а вокруг — жандармов. Растерянность, похожая на головокружение, длилась один миг, всего лишь миг. Ди Блази отчетливо понял, что игра проиграна, участь решена.

— Если при данных обстоятельствах слово мое что-либо значит, я вам его даю, чтобы заверить: в моем доме вы не найдете ни одной бумаги, так сказать заслуживающей вашего внимания! — Факел освещал его сильно побледневшее лицо. Но сам он был спокоен, говорил тем же ровным, звучным голосом, которым Дамиани так восхищался во время судебных заседаний и в гостиных; в словах Ди Блази звучала легкая ирония — неотъемлемая черта людей, владеющих своими чувствами. — Я бы не хотел беспокоить свою матушку, входить в дом в такой поздний час и со столь почтенной компанией, — кивнул он на жандармов.

— Весьма сожалею, — сказал Дамиани. И он не лгал, ибо в нашем благословенном краю слово «мама» способно породнить даже государственного преступника и законника.

— Ну что ж, тогда пошли! — сказал Ди Блази и направился вверх по лестнице, за слугой, который шел впереди и зажигал лампы; Дамиани с жандармами двинулся следом. Ди Блази направился в свой кабинет. Там была его мать; она стояла посреди комнаты, держась за сердце, — изваяние из пепла, живым оставался только лихорадочнобеспокойный взгляд. В кабинете пахло жженой бумагой: когда Дамиани пришел и не застал Ди Блази дома, донна Эмуануэла догадалась, зачем разыскивают сына, спустилась в кабинет и принялась жечь бумаги, которые, на ее взгляд, могли его скомпрометировать. Но скомпрометировать в чем? Ведь о заговоре она ничего не знала, да и не было в кабинете ни единого документа, имевшего к заговору отношение. «Кто знает, что она тут спалила… Теперь этот тип насторожится…»

И в самом деле Дамиани уже принюхивался.

Ди Блази с раздражением подумал: «Ох уж эти наши мамы! Все-то они предчувствуют, все-то знают! А в итоге только осложняют дело». Раздражение помогло ему обрести ту твердость, то хладнокровие, в которых он сейчас так нуждался.

— Этим господам придется здесь немного задержаться, — сказал он матери, — таков их долг… Короче говоря, будет обыск.

Донна Эммануэла понимающе кивнула; она заглядывала сыну в глаза и кивала седой головой, как бы говоря: да, я понимаю, всегда понимала. «От судьбы не уйдешь — вот что ты всегда понимала, — думал сын. — Жестокая судьба — страдания, утраты — преследует тебя всю жизнь». Но донна Эммануэла понимала и другое: сын желает, чтобы она сейчас ушла; человек имеет право остаться наедине с собой, когда решается его судьба, перед лицом предательства, жандармов, смерти.

— Я пойду к себе, если понадоблюсь, позови. — И она направилась к выходу.

— Спасибо, — сказал сын. Это слово на протяжении всех лет, что ей оставалось жить, рождало в ее сердце долгий, нескончаемый безумный диалог. На пороге она чуть задержалась. «Только не оборачивайся», — мысленно взмолился сын. Сердце его билось, как бывало во сне, когда, кажется, вот-вот сорвешься в пропасть и хватаешься за кустик, за тонкую веточку. Он закрыл глаза, а когда снова открыл, она уже ушла — навсегда.

Дамиани рылся в письменном столе. Не потому, что надеялся что-нибудь обнаружить, просто так положено. Он просматривал, одно за другим, письма, читал их шепотом, как молитву; но содержание писем разочаровывало, и он нервничал. Жандармы слонялись по комнате, не зная, за что взяться. Наконец Дамиани распорядился:

— Книги! Вынимайте из шкафов книги, да поживее! Не торчать же мне тут с вами целый месяц!

Ди Блази сел на стул посредине комнаты, напротив шкафов темного орехового дерева; жандармы вытаскивали книги охапками и складывали на полу, у его ног.