Чтение онлайн

— Едва привратник сообщил, что со мною хочет поговорить сотрудник полиции, я сразу поняла: вас, конечно же, интересуют те записки, которыми три вечера назад обменялись Сандос и Ауриспа.

У нее было умное лицо и прекрасные глаза; казалось, в них блуждают иронические, озорные огоньки. Отнюдь собою не дурна — Ауриспа, по словам которого с первого взгляда на нее якобы делалось ясно: стремление находиться с ней рядом не иначе как игра и притворство, явно не был тонким ценителем женской красоты и относился к ней как покупатель, следивший, чтобы его не обвесили. Худоба синьоры Де Матис была приятной; к ней подошло бы слово «легкая», так как движения ее и жесты были грациозны, трепетно-легки.

— Скажу вам сразу: я действительно служу в полиции, однако к вам пришел как частное лицо, максимально соблюдая секретность.

— Скажите правду, вы его подозреваете?

— Кого?

— Ну, Ауриспу. — Ирония, озорство засветились откровеннее в ее невыразимого оттенка лилово-голубых глазах, отчего они стали еще лучистей.

— Нет, его мы не подозреваем.

— Вот была бы рада, если б на него хоть подозрение пало!

— В самом деле?

— Еще как! И надеюсь, что в конце концов это случится: в стольких темных — действительно темных — делах он замешан!

— А почему бы этого хотелось вам?

— Можно было бы сказать: из чувства справедливости, но это не совсем так. Он мне не нравится, он мне неприятен. Он настолько сух, что кажется, существует лишь в профиль, как лица на монетах.

— И без каких-либо особенностей?

— Без. Впрочем, что-то все-таки, пожалуй, есть. Что-то смутное, неопределенное, но я как раз неясным, трудновыразимым впечатлениям привыкла доверять. И поверьте, никогда не обманываюсь… В общем, я уже поняла: вы ничего мне не скажете. Что ж, попробую догадаться по вашим вопросам.

«Умна, да еще как», — подумал Зам почти с испугом. И, соображая, как ставить вопросы, чтобы синьора не сумела уловить в них подозрений, сказал:

— Да у меня к вам даже не вопросы.

— Ну так давайте же, — поторопила она, увлекаясь все больше.

— Речь пойдет об обычном, самом заурядном воссоздании событий, провести которое мы обязаны, даже когда — как в данном случае — считаем его бессмысленным: о воссоздании последних часов жизни адвоката Сандоса.

— Обычное, самое заурядное — и бессмысленное, — эхом отозвалась синьора. Она подыгрывала ему с ироническим пониманием и снисходительностью, но как будто еле сдерживая смех. — Ну, ваш вопрос!

— Я уже сказал, вопросов не будет… Вам, наверное, известно, что упомянутые лица разыгрывали, скажем так, ваших воздыхателей. Инженер Ауриспа сокрушался, что вы не рядом с ним, и симулировал бешеную ревность к адвокату Сандосу, которому посчастливилось оказаться с вами за столом дважды за какие-то несколько дней…

— Не дважды, больше. Так и не знаю, почему на этих кошмарных официальных и корпоративных пиршествах меня почти всегда сажали рядом с этим Сандосом, который нагонял на меня такую тоску. Надоела мне, да что там — просто раздражала меня и эта их игра, как вы сказали, в воздыхателей. Будто бы они между собой решили: бедняжка уж совсем старуха и до того страшна, что надо ей доставить хоть такую радость. Я ведь знаю, что не хороша собой, тем паче что не молода, но это, кажется, еще не повод для того, чтоб два не блещущих оригинальностью субъекта давали целый вечер мне это понять.

— Ну что вы, — лицемерно, зная от Ауриспы, что дело обстояло именно так, проговорил Зам.

— Давайте без любезностей хоть вы.

— Это не любезность. Вы — позвольте мне сказать, я вижу вас впервые, и вряд ли мы увидимся еще, — вы такая лучезарная… — Слово пришло само собой, в порыве мгновенной влюбленности. Но пронзившая его боль оказалась острей, напомнив об ином, единственно возможном для него теперь пристрастии.

— Лучезарная… Красиво. Я запомню. На этом этапе жизни не страдаешь от избытка радостей. Вам известно, что мне скоро пятьдесят?.. Но вернемся к вашему вопросу.

— Так вот, инженер послал адвокату свою карточку, написав на ней…

— «Я тебя убью».

— Адвокат ему ответил на том же листке?

— Нет, записку Ауриспы он положил в карман, дав мне ее сначала прочитать и, по-моему, радуясь, как собиратель автографов, заполучивший наконец-то раритет. Ответил он на собственной карточке, которая торчала в неком подобии ириса — слишком серебристом, чтобы быть серебряным.

— И что же он там написал?

— Как ни странно, это прочитать он мне не дал. У меня тоже не возникло ни малейшего желания подглядывать. Он мне наскучил, как и их дурацкая игра.

— А вы не помните соседей Ауриспы? Наверно, это были дамы.

— Да, синьора Дзорни и синьора Сирагуза. Но так как справа от него сидела Дзорни, красавица — по-моему, глуповатая, но лишь ту малую толику, которая делает красивых женщин в глазах большинства мужчин прекрасными, — беседовал он больше с ней.

— Вы видели, как записка пришла к адресату?

— Не то чтобы… Я наблюдала за Сандосом, который глядел в сторону Ауриспы внимательно, я бы сказала, почти с беспокойством… В общем, мне показалось, что он ждал реакции Ауриспы с непомерным для такой пустой игры интересом… Потом Сандос улыбнулся. Я обернулась к Ауриспе, тот тоже улыбался, и тоже как-то натянуто, кисло… Эти их улыбки произвели на меня впечатление, и, так как несколько часов спустя Сандос был убит, я и спросила, не подозреваете ли вы Ауриспу.

— Нет, его мы не подозреваем.

— А зря. Я — может быть, по-детски — с тех пор, как услышала ваши слова, впервые стала связывать в своем представлении стражей порядка и порядочность. Есть в вашем ведомстве место порядочности?

— Насколько это возможно.

— Стало быть, Ауриспа будет подозреваться насколько возможно. Но возможность невелика, ведь верно?

— Невелика.

— Раз вы так говорите, наверно, ее нет вообще. И вы, по-моему, от этого страдаете.

— Я теперь много от чего страдаю.

— Мне очень интересно, почему вы пошли в полицию.

— Точно ответить на этот вопрос я себе так и не смог. Иногда приходят объяснения возвышенные и благородные, как верхнее «до» тенора, чаще же — другие, поскромней: необходимость зарабатывать на жизнь, случайность, лень…

— Вы сицилиец?

— Да, но я с Сицилии холодной: из деревеньки в глубине ее, в горах, где зимой долго лежит снег — лежал по крайней мере в годы моего детства. Такой Сицилию не представляет здесь никто. Нигде и никогда мне не бывало холодней.

— Такую, холодную Сицилию помню и я. Обычно мы туда ездили летом, но случалось, и на Рождество. Это родина моей матери, ее родители никогда не покидали свою деревню, просторный дом, где летом бывало свежо, а зимою — просто студено. Там они и умерли, а еще раньше там же умерла моя мать. С тех пор я больше туда не езжу. Один мой родственник каждый год после второго ноября описывает мне, как он навестил их могилы, какими цветами и лампочками их убрал, — похоже на упрек: недаром ведь мама захотела вернуться туда умирать. Но на самом деле, когда я думаю об этом, мне становится страшно: нельзя настолько любить какие-то места, какой-то народ — тем более места, где страдал, людей, с которыми расходился во всем. Мама натерпелась там, пока не взбунтовалась и не сбежала. Но ее любовь к тем краям простиралась дальше последней черты… А знаете, почему мне страшно об этом думать? Я иногда вдруг обнаруживаю в себе отголосок этой ее любви, ее памяти, ее воли… Но, может, это лишь крупица тех угрызений, которые хотел бы вызвать родственник.