Чтение онлайн

— Нет, Псека, я не для этого тебя позвал.

Растерянность в её глазах сменилась отчаянием.

— Не то что ты мне не нравишься, напротив, ты очень красива в новой тунике! — продолжал Аврелий, старательно подбирая слова, чтобы не задеть её самолюбия. Он понимал, что для неё, воспитанной с единственной целью — стать проституткой, имело значение только тело. — Ты очень мила, в самом деле, и как только подрастёшь, все парни станут бегать за тобой, вот увидишь, — уверенно продолжал Аврелий, утешая её. — А пока постарайся побольше есть и поправляйся. Я староват для тебя, но не волнуйся — можешь оставаться в моём доме, сколько хочешь. Прошу тебя лишь иногда составлять мне компанию, как сейчас.

Девочка с недоверием посмотрела на него.

— В моём доме рабов не бьют, каждому хватает еды и одежды на случай холодов, а если кто-то заболеет, его лечат. Поэтому они верно служат мне и не предают. Глупо становиться врагами, живя под одной крышей.

Псека, казалось, успокоилась и, протянув руку, быстро схватила финик и впилась в него зубами. Аврелий протянул ей тарелку с мелкими красными шариками, девочка раньше не видела таких.

— Это очень сладкие фрукты. Ешь на здоровье. Лукулл привёз их в Рим с Понта Эвксинского [62] , где сражался с Митридатом [63] , и римские дети сходят по ним с ума. Никогда не пробовала?

Девочка отрицательно мотнула головой и, схватив пригоршню странных сладостей, быстро сунула их в рот.

— Нет! Не так! Нужно выплюнуть косточку! — объяснил Аврелий, порадовавшись счастливому выражению, что появилось на перемазанном лице маленькой рабыни. — Мне ничего от тебя не надо, Псека, но если захочешь, можешь оказать мне важную услугу. — Он помолчал, чтобы она поняла его, и продолжал: — Я знаю, что ты видела меня, когда входил к твоей хозяйке в ту страшную ночь, но не я убил её. Однако я хочу узнать, кто это сделал. Поможешь мне? Но это опасно, вот почему я велел Кастору не спускать с тебя глаз.

Девочка жадно ела и не подавала виду, что поняла его. И всё же он не сомневался, что немота и бессмысленное выражение лица были всего лишь способом защиты беспомощного и запуганного создания.

Полуденную тишину нарушал только свист прятавшегося на высокой смоковнице дрозда.

Маленькая рабыня продолжала молчать.

Аврелий неохотно направлялся к дому Аннея Корнуто, где старые аристократы, сделавшие стоицизм доктриной собственной жизни, договорились встретиться, чтобы послушать публичное чтение последнего труда Сенеки [64] .

Встреча со знаменитым философом не слишком привлекала Аврелия. Хотя он полностью разделял его идеи, всё же считал его слишком лицемерным. Короче, был убеждён, что Сенека хорошо проповедует, но плохо воспитывает.

Из-за этого он избегал посещать интеллектуальные кружки стоиков, предпочитая собрания в светских салонах на греческий и эпикурейский манер, более поверхностные, зато не такие скучные.

Тем не менее он не только принял приглашение, но и поспешил на встречу с философами в надежде «случайно» увидеть там молодого Гая, который, по словам Сервилия, посещал дом Корнуто довольно регулярно.

Понадеявшись, что не придётся выслушивать слишком много нудных разглагольствований о счастливых республиканских временах — о чём можно было тосковать, вспоминая тяжёлые годы гражданских войн, Аврелий понять не мог, — он набрался терпения, чтобы вынести рассуждения Сенеки о патернализме, рассчитывая всё же достигнуть своей цели.

Едва он переступил порог, как на него обрушился хор возбуждённых голосов, в котором с трудом можно было различить отдельные фразы.

— Говорю вам, это позор!

— Скандал!

— Но если они думают, что мы станем молчать…

Аврелию понадобилось несколько минут, чтобы понять причину такого переполоха. Оказывается, великий Сенека, которого все так ждали, не будет присутствовать на собрании.

Его арестовали по приказу Мессалины по обвинению в прелюбодеянии с внучкой императора Юлией Ливиллой.

Аврелий с облегчением и в то же время со смирением вздохнул.

Выходит, «императрица Венера» наконец нанесла удар.

Вокруг него велись разговоры явно хорошо осведомлённых людей.

— Сенека — это человек безупречной морали! — гремел Анней Корнуто, у которого были тесные связи с родственниками философа.

— Эта грязная проститутка пачкает самое чистое римское имя, — вторил один из его последователей.

— Бесстыжая! Приписать учителю собственные сексуальные извращения!

— Это неслыханно! Каждый из нас сегодня в опасности! Эта женщина может в любой момент оклеветать кого угодно!

Аврелий тоже собирался вставить в этот гомон несколько слов, но тут объявили, что прибыл новый гость, и это сообщение вывело его из затруднения. Пришёл Музоний Руфо, известный философ-стоик и дальний родственник Фурия Руфо.

Аврелий внимательно посмотрел на него. Рассчитывая именно на его присутствие, он и решил наведаться на это собрание бородачей, полагая, что с ним придёт и Гай.

Так и оказалось — за спиной пожилого мудреца он увидел юного Гая, застенчивого и робкого, в тоге несколько детского кроя.

Появление философа, которого Аврелий уважал за гармоничность взглядов намного больше, чем прославленного Сенеку, не успокоило собравшихся.

Не пожелав слушать продолжение дискуссии, которая приобретала всё более горячий характер, Аврелий подошёл к сыну Руфо, чтобы поздороваться с ним, как со старым знакомым.

— Ave, Гай! Я никого тут не знаю. Не представишь ли меня учёным мужам? А ты, мне кажется, здесь свой человек.

Польщённый, юноша ввёл его в курс дела: назвал имена и должности гостей, а также труды, прославившие их. Аврелий, памятуя рассказы Помпонии, умело воспользовался одной короткой репликой Гая и перевёл разговор на греческую поэзию.

Юноша, обычно вялый и спокойный, сразу оживился, и тема дня была забыта в пользу похвал лесбийских стихов Каллимаха. Аврелий весьма обрадовался, что сумел так легко расположить к себе робкого собеседника, как вдруг подошёл Музоний и, как говорится, разбил ему все яйца в корзинке.

Громко обратившись к Гаю, старый философ увлёк отнекивающегося племянника в центр зала и попросил его высказать от имени молодого поколения своё мнение о скандале дня.

Юноша внезапно утратил всё красноречие, которое только что так прекрасно продемонстрировал Аврелию, и пролепетал какие-то приличествующие случаю слова.

Гул голосов заглушил его речь. Императрица попала в эпицентр настоящего словесного урагана, и ей крепко досталось. Только трагик Помпоний Второй, будучи хорошим политиком, пытался лавировать и защищать её.