Смертельное шоу
Шрифт:
Губы у нее были самые обычные. Наверное, даже помада не сделала бы их сочнее и привлекательнее. Губы вызвали резкую жалость. Саньке вдруг представилось, что Нина еще с детства знает об обычности своих губ, представилось, сколько слез из-за этого выплакано в подушку и, возможно, ее отношение к краскам и помаде тоже рождено сотнями проплаканных ночей, рождено жалостью к себе, и он, не в силах устоять перед желанием хоть как-то облегчить ее муки, притянул Нину за плечи и прижался к ее губам.
– - М-м-м, -- не разжимая их, задвигала она головой.
Он ощутил ее стиснутые зубы за губами, ощутил ее страх и удивление и еще сильнее притянул Нину к себе.
– - Уа! Уа!
– - взвыла ее сумочка.
Сильно, по-мужски она оттолкнула его, щелкнула замком и, достав брелок с проснувшимся Тамагочей, оглушила Саньку укором:
– - Ты разбудил его! Ты!
Саньке захотелось спросить, так кто из них вдымину пьян, он или она, но вместо этого брякнул:
– - Выкинь ты своего томагавка! Детей надо настоящих иметь, а не пластиковых!
– - Ты -- хам!
– - отступила она от него.
– - Я тебе помогаю, а ты... ты...
– - Иди ко мне!
– - схватил он ее за рукав платья.
– - Забудь ты про эту игрушку!
– - Ты... ты...
– - Ты нравишься мне, -- опередил он ее и, снова прижав к себе, попытался поцеловать, но губы не попали по губам.
Он ткнулся ей в шею, ощутив муторный, цветочный запах одеколона, и ему вдруг стало достаточно шеи. Губы впились в соленую мягкую кожу, губы пытались хотя бы ею утолить жажду, а по спине ударило что-то жесткое и колкое. Как кол вбили.
– - Ты что?!
– - вскинулся он.
Нина ужом извернулась в его руках, по-ребячьи ловко отпрыгнула и опять со всего размаха ударила сумочкой. Ее край с латунной застежкой попал по левой ключице, и Санька, на секунду протрезвев, громко взвыл.
– - Е-е... твою мать!
Проходящие мимо курортники отметили удар хихиканьем. Поощренная ими сумочка взлетела еще раз, но Санька успел подставить руку. От удара сумочка открылась, и из нее вылетел пластиковый Томогоча. Описав плавную дугу, он с хряском шлепнулся об асфальт и взвизгнул. Возможно, Тамагочи не ожидал, что ему придется умереть так рано.
– - Идиот! Дурак! Хам!
– - никак не получалось у Нины словечко позлее, пожестче.
– - Ты убил его! Убил!
Пластиковые осколки трупика покачивались на ее узкой ладошке. На уцелевшем дисплее больше не было лица с озорными глазенками и крохотным носиком. Там вообще ничего не было. Нервный пальчик Нины давил и давил на кнопочку, но не мог оживить ее японского ребенка.
– - Ты это... извини, -- пробормотал Санька.
– - Я не хотел... Сумочка... Ключица...
– - Уйди, -- сквозь слезы пыталась она что-то высмотреть в слепом оконце дисплея.
– - У... уйди...
– - Не обижайся. Понимаешь... это...
Он снова попытался привлечь ее к себе, но проснувшаяся в ней жесткость, странная мужская жесткость, не дала ему это сделать.
Она рванула плечо, и Санька, и без того уже с трудом усмиряющий качающуюся набережную, приставными шагами отступил влево, ткнулся во что-то мягкое и пахучее.
– - Но-но! Полегче!
– - потребовал от него бодрый мужской голос.
– - Надо же так наклюкаться!
– - поддержал его голос помягче.
От голоса как раз и пахло скошенной травой. Санька мотнул головой, разглядел в качающемся мире пухлое женское лицо с завмаговской копной волос на макушке и громко сказал этой копне:
– - Из-зви-фи-иняюся-я!
– - Пошли, -- потребовал мужик, и лицо с копной-надстройкой исчезло.
Санька повернулся к Нине и не нашел ее. На том месте, где она стояла, в выщербине асфальта, лежал пластиковый кусочек Тамагочи.
С размаху Санька вмял его каблуком в асфальт и под хруст ругнулся матом.
Теперь уже хотелось напиться до потери сознания.
_
Глава двадцать вторая
НОЧЬ -- ВРЕМЯ ВЛЮБЛЕННЫХ И ПЬЯНИЦ
Он долго, до боли в плечах, бродил по набережной и соседним улицам. В какой-то подворотне ему по-русски предложили стать третьим. Он согласился, хлебнул прямо из горла сладкого, липкого, вонючего портвейна, потом дал мужикам двадцать тысяч на бутылку водки, и они исчезли бесследно.
Гарь шашлыков, соленый воздух моря, дурманящий запах мадеры и муската, едкие кольца табачного дыма, горький дух хвои -- все это смешалось в санькиной голове, перебродило, и ему уже стало казаться, что он потому не может найти выход из лабиринтов приморских улиц, что попал к самому себе в голову и бьется в тесном, со всех сторон укрытом костью сосуде. Какие-то люди что-то говорили, смеялись, тискали ему руки, он тоже что-то им отвечал, тоже смеялся и тоже пытался тискать руки, но с каждой минутой это получалось все хуже и хуже. И когда он в очередной раз попытался кому-то сжать пальцы, ему ответили совсем неожиданным, пискляво-детским голоском:
– - А я вас знаю, дядя...
– - С... серьезно?
– - вскинул очумелую голову Санька.
Сначала он увидел не хозяина голоса, а плотный, черный ряд деревьев над бетонной подпорной стенкой, потом лестницу с металлическими трубами-перилами, красные кирпичи на асфальте и лишь позже -- узкое ребячье лицо с круглыми ушами. Лицо было до закопчености загорелым, уши -розовыми. Почудилось, что на них какая-то особая кожа, раз они безразличны к солнцу.
Санька взялся пальцами за левое ухо, и мальчишка взмолился:
– - Ой, больно! Не деритесь!
Вместо того, чтобы шагнуть назад, пацан отъехал, и даже это показалось необычным, хотя в качающемся санькином мире удивляться уже было нечему. Он тупо посмотрел на ноги мальчишки и только теперь увидел на них черные роликовые коньки. С баклями-застежками. Блэйдеры ездили только на тех, что с шнурками. Это он до сих пор помнил из рассказа Маши.
– - Ты это... роллер?!
– - еле выговорил он.
– - Да, дяденька.
– - Это хор...рошо.
– - Да, дяденька.
– - Я тоже это... тут ездил...
– - Я видел, дяденька...
– - Правда?
Саньке на секунду стало стыдно. Значит, его падение видели многие.
– - А тебе сколько лет?
– - Девять, -- недовольно ответил мальчишка.
Ему явно было не больше семи-восьми.
– - А поч-чему ты не дома?.. Уже все дети спя-ат...
– - Щас докатаюсь и домой пойду. У меня одна бабка. Она разрешает...
– - А родители где?
– - На заработки уехали. Куда-то в Европу... А вы Машку ищете. Точно?
– - хитро сощурив глаза, спросил он.